— Разве вы не слыхали рассказ батрака из Сантаны? Слыхали так же, как и я, дядюшка Анибал. А не обратили внимания, что он говорил об уборке риса? И даже, кроме уборки риса, еще есть пахота, вторичная пропашка, боронование, корчевка… Да мало ли еще что! Тот, кто любит работать, без дела сидеть не будет.

Их путь лежит по проселочной дороге, одной из тех в Алентежо, над которыми в летнюю жару облаком стоит пыль, поднимающаяся вверх, словно дым. Утренний ливень немного прибил пыль, но, едва солнце выглянуло на несколько часов, земля снова подсохла и опять обратилась в пыль. Жоан Портела проклинает в глубине души эту пыль и это солнце, потому что в горле у него першит и воспаленные глаза слезятся. Но ему все нипочем. Больной, наполовину охрипший, он не унимается:

— Руку даю на отсечение, в Лавре мы обязательно найдем работу.

Анибал покорно кивает в ответ:

— Так ведь договорились — идем в Лавре.

— В прошлом году на уборку риса они наняли более двухсот человек. А судя по тому, что рассказывал батрак из Сантаны, столько пароду пока у них нет.

Старик долго слушает разглагольствования Жоана и в конце концов не выдерживает.

— Батрак из Сантаны, батрак из Сантаны, — уныло повторяет он.

— А чем он вам не по вкусу пришелся?

— Ох-ох…

— Ну чего вы охаете? И напрасно в каждом слове видите подвох. А по-моему, тот парень ни слова не выдумал.

— Ни слова? Ну и насмешил ты меня, Жанико. Неужели ты до сих пор не догадался, что ему просто хотелось отвязаться от нас? Неужели ты ничего не понял, Жанико? Неужели не сообразил, что он просто послал тебя куда подальше? Что в Сантане, как, впрочем, и повсюду, полно безработных, готовых трудиться за любую плату. Ты все еще этого не уразумел, бедняга?

— Хватит, — угрожающе шипит Портела.

— И вот ты плетешься в Лавре. И вот мы оба плетемся в Лавре, поверив россказням какого-то дурака.

— Хватит, я сказал…

— Давно уже хватит. Погоди, вот придем в Лавре… А там то же самое, что в Сантане. Тебя пошлют искать работу в Лиссабон или еще дальше.

Портела кусает губы от злости. Он с яростью опирается на палку и, чтобы скрыть негодование, принимается напевать «Красную лилию», то и дело вставляя в текст собственные слова, весьма язвительные.

— Пой, пой, голубчик, в Лавре ты запоешь по-иному. И в Лавре, и в любом другом селении, где не нужны лишние рты.

— И мне тоже, — откликается старик. — Вот уж никак не думал, что выкину на старости лет такой фортель. Бродяжничать в мои годы!

Он оборачивается. Жоан Портела стоит посреди дороги, заслонив глаза рукой. Широко раскрытым ртом он судорожно глотает воздух.

— Что с тобой, Жанико?

В два прыжка Анибал очутился около него и, увидев, что друг задыхается и теряет сознание, не стал его трогать.

— Это от слабости, — ставит диагноз старик. — Мне приходилось видеть многих людей, страдающих от падучей, здесь я не ошибусь. Будь у меня в кармане хотя бы кусочек сыра или какая-нибудь другая еда, дрожь у парня мигом бы прекратилась. — Непроизвольным движением он поднес руку к карману, где лежала черепаха. — Нет, нельзя, Жанико питает к ним отвращение.

Тем временем Портела приходит в себя, отнимает от лица руки и все еще с закрытыми глазами ощупывает голову и тело, словно он всплыл на поверхность из мрачной бездны и ему необходимо удостовериться, что он цел и невредим. Он вздыхает полной грудью, выпрямляется, опираясь на палку.

Медленно, еле волоча ноги, Жоан Портела отправляется в путь. Он идет сгорбившись, оставляя на дороге глубокие борозды, но больше не погружает с яростью свою палку в пыль. Не ворчит. Не поет.

Жоан больше не ворчит, не поет, и вскоре путники останавливаются у дверей небольшой таверны, одиноко стоящей на краю равнины, в стороне от дорог. Они входят. Анибал заказывает жареную колбасу, велит подать вина.

— Вина с лимонадом, — уточняет он.

Портела же, едва заметив у входа деревянную скамью, так и повалился на нее. Он молча снял берет и остался в одном платке, облегающем голову на манер чепца. Затем вытянул поудобнее ноги, бессильно свесил руки и так, измученный и довольный, наслаждался покоем и прохладой, сидя перед корзиной с сушеными фигами.