«Дань уважения», — подумал он и покинул отель.

Он не придал бы большого значения случившемуся, если бы под вечер сержант, его верный помощник, не отозвал бы его в сторонку, чтобы сообщить нечто важное. Они понимали друг друга с полуслова, и вскоре оба с беззаботным видом прогуливались перед завешенной флагом стеной.

Незадолго до ужина капитан вошел к себе в номер и позвонил администратору:

— Закажите мне такси. Я переезжаю в другую гостиницу. — Он говорил по-английски. Ему было ровным счетом наплевать, понимают его или нет.

В тени букового дерева, старого букового дерева, сидели два путешественника. Из Серкал Ново они добирались на попутном грузовике с соломой; их подбросили до Сантьяго, точнее, до площади Сантьяго. Доехали без приключений — Портела в кабине между шофером и его напарником; Анибал в кузове на соломе, он пересекал равнину под самыми кронами деревьев, и ближе чем когда-либо к аистам, медленно пролетающим над полями. При каждом толчке грузовика ему казалось, будто он сидит в соломенном гнезде на ветке, вздрагивающей от ветра. Представьте себе старика в мягкой колыбели, под которой стремительно бежит — земля.

В Сантьяго Анибал едва успел поблагодарить шофера: как только водитель с напарником поставили калеку на землю рядом с какими-то двумя незнакомцами, он оттолкнул их и тут же, на глазах у всего городка, пустился чуть ли не бегом, опираясь на свой костыль. Анибал бросился за ним вдогонку.

— Постой, Жанико. Автобус уже подходит.

— Мы подождем его на следующей остановке, — возразил Портела, — у меня все тело затекло от сидения.

Старик не захотел с ним спорить и безропотно последовал за товарищем. Он и верил и не верил объяснению Портелы, но про себя решил, что поспешность эта вызвана страхом перед людьми и их праздным любопытством. Что ж, Портела был прав, и Анибал не мог не признать этого. «Ведь парень ни с кем и словечком не перекинулся с тех пор, как вышел из госпиталя. Он подавлен, нервы напряжены. Так что ничего удивительного».

Они прошагали целый час, не проронив ни звука, оба молчали, словно набрав в рот воды. Старика мучили угрызения совести, он боялся обидеть Друга, а тот, весь взмокший, тащился под безжалостным солнцем, извиваясь, как червяк, и у него не было ни сил, ни охоты разговаривать. Портела ковылял, налегая всей тяжестью на костыль; неровно и резко бросая свое тело из стороны в сторону, лавировал между обочинами дороги, словно лодка с одним веслом.

— Не переутомляйся, — предупреждал его Анибал. — Когда устанешь, давай передохнем.

Портела, не отвечая ему, продолжал идти. Он вел борьбу с костылем, и это сражение, наполнявшее его гордостью, заставляло двигаться вперед, шаг за шагом, даже когда голова начинала кружиться от мелькания костыля на асфальте. «Мне нужно привыкать к этой палке, — повторял он ежеминутно. — Нужно привыкать, нужно привыкать…»

В тени букового дерева измученный до отупения Портела наконец отдохнул. Рука, которой он сжимал костыль, была стерта до живого мяса.

— Оберни руку платком, — посоветовал Анибал.

Они расположились под деревом и достали из мешка провизию — вино, сыр и хлеб, черный солдатский хлеб.

Так они и сидят. Подошел один автобус, затем второй, а Анибал с Портелой все жуют, уставившись перед собой, и, кажется, не собираются покидать приютивший их бук. Они завтракают без аппетита, тщательно пережевывают пищу; Жоан Портела сидит прямо, опираясь о ствол дерева, а старый Анибал что-то чертит на земле кончиком ножа. Глаза их неподвижны, они думают.

— Мне почему-то не хочется возвращаться домой, — заявляет старик. — Сам не пойму почему, а вот не хочется.

Он говорит не спеша, не переставая чертить на земле, словно тщательно записывает то, что произносит:

— К счастью, это скоро пройдет. Если я правильно рассчитал, мы с тобой наладим жизнь раньше, чем ты предполагаешь. Главное — это везение и здоровье.

Он тут же раскаивается, что упомянул о здоровье, и исподтишка косится на товарища. Потом, поразмыслив немного, понимает, что и о везении не стоило говорить, и торопится исправить оплошность.

— Важнее всего не утратить мужества, не пасть духом.

Портела внимательно разглядывает облака и рассеянно крошит корку хлеба. Больше всего на свете ему хотелось бы сейчас убежать от друга, скрыться куда-нибудь подальше, потому что он по горло сыт всеми этими утешениями и извинениями, ведь каждый считает своим долгом подбодрить его. Портеле тошно, но старик уже не может остановиться, опьяненный собственным красноречием. Он и не пытается сдерживать властно увлекающий его поток, продолжая что-то рисовать кончиком ножа.

— Мы остались живы, а это уже немало. Другие, хоть и не попадали в такую переделку, кончали хуже.