Отель на берегу моря, восход солнца. Галлахер, капитан с козлиной бородкой, курит у окна свою утреннюю сигарету.

Гостиница еще спит, покачиваются на волнах рыбацкие суденышки с зажженными фонарями, застигнутые в бухте первыми лучами солнца. Море колышется лениво, безмятежно, и славный капитан вспоминает в чужом краю о других берегах и других путешествиях.

«Эта маленькая страна, — написал он жене в Каламазу, штат Мичиган, — на всем своем протяжении представляет собой пляж, в чем ты можешь убедиться, взглянув на хорошую карту. Достаточно, если я скажу тебе, что береговая линия простирается с севера на юг более чем на пятьсот миль и песок здесь на редкость мелкий, я нигде подобного не видел, даже в Италии. Подумай, как чудесно было бы провести в этой стране отпуск вместе с детьми! Жизнь тут дешева и спокойна, и португальцы, хоть они и не очень веселые, народ гостеприимный. Поверишь ли, darling [20] , я начинаю всерьез подумывать над этим…»

Письмо, уже готовое к отправке, в конверте с наклеенными марками, лежит на кровати. Галлахер писал его понемногу, несколько строк каждый вечер, подробно отражая случившееся за день, будто делал записи в бортовом журнале.

«Грешно жаловаться, — можем мы прочесть в одном месте, — на мой страусиный желудок, он превосходно справляется со своими обязанностями. Замечу только, что я постоянно испытываю жажду; впрочем, меня это забавляет. Пари держу, что, останься я здесь еще на неделю, я бы смог выпить целый ящик великолепного bourbon… [21] Сержант (кажется, я тебе уже рассказывал о нем, это тот самый Алабама Джек, что был со мной в Пиаве) тоже начинает ощущать жажду и объясняет это климатом. Я не спорю, но мне кажется, виновата местная кухня, пряная и жирная, как у арабов. Во всяком случае, darling, желудок у меня работает о’кей, на все сто процентов, и никаких нарушений в области печени не наблюдается. Удивительная адаптация, ты не находишь?»

Письмо было закончено накануне, в день отъезда из военного городка. Здесь, в номере, капитан дописал второпях две-три строчки, после того как нанес визит вежливости в южные укрепленные районы; визит этот скорее напоминал прогулку по раскаленным углям, шоссе в дрожащем мареве чуть не плавилось от жары.

— Зона вечнозеленых дубов, — объяснял переводчик, сидящий рядом с шофером. — We аге just going through the real cork country. Look over there, sir; the cork oaks [22] , пробковые дубы.

Галлахер повторял за ним, кивая головой.

— Пробочные дубы, пробочные дубы… I see [23] , — твердил он, — I see.

Они обогнали цыганский табор, мужчины ехали верхом на косматых осликах, босые женщины шли пешком; потом увидели патрульных Национальной гвардии (таких же, как Леандро); мотоциклистов-полицейских в их грозном облачении; колодцы с журавлями и караван туристов; потом рисовое поле, немного подальше — коров, мирно пасущихся на лугах.

— I see, I see…

Сержант ни в какие разговоры не вступал. Он ехал по своему обыкновению молча и не переставая жевал резинку.

До наступления темноты капитан с адъютантом в сопровождении португальцев проехали всю степь до самой границы. Лейтенант-переводчик жужжал, почти не отставая от автомобиля, казалось, его стремительная речь была голосом проносящихся мимо полей — ни одна мелочь не ускользнула от его взгляда, даже самого беглого. Галлахера убаюкивало это непрестанное жужжание, однако он успевал замечать не только красивые пейзажи, мелькающие с головокружительной быстротой, о которых говорил лейтенант. Совсем напротив. Сонный взгляд капитана Козлиная Бородка запечатлел привычные для конкистадоров из Нового Света слова: «Go home» [24] .

«Go home», казалось, повторяли автомобили, на бешеной скорости проносившиеся совсем близко от надписей, словно хотели их стереть. Go home — жжик! Go home…

На первой же остановке сержант злорадно шепнул на ухо Козлиной Бородке:

— Did you notice, captain? [25] Оказывается, эти невежды умеют писать по-английски.

Галлахер кивнул в ответ равнодушно, без раздражения.

— Sure, sure [26] .

Вечером к письму жене, все еще лежавшему незапечатанным на кровати, он приписал: «Мы ехали, dear Mammy [27] , со скоростью сорок пять миль в час и почти все время по пустынным, лишенным всякой привлекательности местам. В основном мы следовали по маршруту генерала Риджуэя, недавно посетившего Португалию».

«Слишком сдержанно», — признался он себе, перечитав письмо, однако запечатал его и лег в постель. И вот капитан стоит у окна, выходящего на море, и шепчет:

— Тысячу извинений, darling. С каждым разом мои письма все больше походят на военные рапорты. Что там такое? Рыбаки?

Внизу среди скал бродят ловцы осьминогов, закидывая удочки с нанизанными на крючок лоскутами. По пояс в воде, они медленно бредут вдоль побережья, низко пригнувшись, чтобы видеть дно. Иногда им удается поймать осьминога, они срывают его с крючка и выходят на берег, отставив руку, оплетенную щупальцами ленивого животного. Рыбаки ловко сворачивают ему голову, и — прощай осьминог, прощай навсегда, прожорливое чудовище, ослепленное и парализованное.

Уже совсем рассвело. Дети у самой воды поджидают молчаливых рыбаков. Взметнувшись в воздух, спруты падают на мокрый песок, и мальчишки мучают их, ударяют о камни или забавляются агонией этих холодных обитателей моря, пробуя силу их присосок на собственных ладонях. Наблюдая за ребятами из окна, Галлахер вспомнил о девочке с льняными волосами, которая за восемьдесят пять сентимо предложила ему у кафе в Серкал Ново запальную трубку, смертоносный кусок железа, способный разрушить танк или логово врага.