— Но я не специалист, — добавила наставница. — Это только мои мысли. А с чего ты вдруг интересуешься?

— Да так… Я ведь курьер теперь. Пригодится. Хотя лучше не надо, конечно.

— И правильно. Знания за плечами не носить.

Вернувшись, Лиза застала медсестру на месте и попросила «нацедить крови для телепорта» и заодно договорилась о заборе крови в промышленных масштабах. Ярослава, так звали медичку, согласилась, но пришлось доплатить серебряной цепочкой с гранатовым кулончиком, который только что выдали на складе. Правда, Ярослава категорически отказалась брать крови больше, чем пол-литра за раз и чаще, чем раз в неделю. Она согласилась копить кровушку в своём кабинете, в холодильнике, в трёхлитровой банке.

— Я антикоагулянт добавлю, чтобы не сворачивалась. А зачем тебе столько?

— Надо.

Выйдя из больницы, обескровленная девушка почувствовала дикую слабость и поняла, что переход по Нави отнимет последние силы, поэтому пошла в хостел, поела в столовой внизу и подремала пару часов на арендованной кровати.

Путевой камень неожиданно проигнорировал арбалет, то ли потому что не распознал в нём оружие, хотя такого просто не могло быть, то ли Веня всё ещё покровительствовал молодой посыльной. Сорок минут в Нави в компании женщины-проводника, которая, по обыкновению, не сказала ни слова, и вот она, родная ферма.

Телепортатор, или голем, как его называли и Вениамин, и директор МИИС, на ферме никто не охранял. Зачем, если по улицы всегда патрулирует охрана, да и жители снуют туда-сюда? Вот и сейчас Лиза, едва выйдя из каменного круга, наткнулась на компанию женщин, спешащих куда-то в центр поселения. Несколько из них, несмотря на холодный ветер, плакали.

— Что случилось? — встревожилась Петрович и пристроилась к компании — ей всё равно нужно было идти в ту же сторону.

— Ох, Лизавета, — покачала головой мрачная тётя Айгуль. — На казнь идём, Олег Дмитриевич приказал всем быть

— Какая казнь! — возмутилась Люда, прачка из общего дома. — Типун тебе на язык! Просто общественное порицание, объявили же!

Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось:

— А кого порицают?

— Антона, самого старшего сына.

Антон, который вместе с Егором Павловичем, свинопасом, отбивался в лесу от бандитов месяц назад. Такой же «сын», как Лиза «дочь».

— Но за что?!

— Мы не знаем, — бросила Айгуль. — Господи, только бы до смерти не забил. Объявили, что Олег Дмитриевич сам кнут, ну…

— Ой, ой, что же он натворил-то такое? — запричитала ещё одна женщина, покачала головой и вытерла слёзы краем шарфа. — У Дмитрича рука-то ох, тяжёлая. Он за ерунду сам не воспитывает!

«Да почему же я в Гомеле ещё хотя бы на час не задержалась?! Не хочу смотреть!»

Но если отчим узнает, что кто-то уклонился от участия в «общественном порицании», быть уклонисту там же, где сейчас Антон: у столба.

Лиза поняла, что и сама на грани того, чтобы расплакаться.

Летом на этой заасфальтированной площадке не только судили и наказывали провинившихся, но и сушили зерно. По правую сторону располагались сарай с мельничными жерновами, продуктовый склад и силосная яма, по левую — длинное одноэтажное строение, приспособленное под гостевой дом, и церковь, судя по архитектуре, католическая. Служб в ней, естественно, не проводилось, но и использовать под какой-нибудь склад или столовую Олег Дмитриевич не позволял. Зданий в поселении с избытком, говорил он, так что заброшенный и заколоченный храм потихоньку ветшал, грозя когда-нибудь развалиться.

С остальных сторон бежала в разные стороны самая широкая улица поселения.

В центре площадки когда-то давно сняли асфальт и установили три столба с перекладинами. По сути, виселицы. Но на памяти Лизы на ферме не то, что таким способом, но и в принципе, казнили только двоих. И девушка, как бы ни относилась к отчиму, была с теми приговорами согласна. Оба преступника — пришлые. Оба — члены банды мародёров, напавшей на поселение несколько лет назад.

«Своих» Олег Дмитриевич предпочитал «воспитывать», «корректировать», «учить» и «наказывать». В крайнем случае — изгонять. Этакий строгий, жёсткий, но справедливый и любящий отец для всех. Затрещины и тумаки он вообще за насилие не считал.

Но иногда кто-нибудь особо отличившийся исчезал. По официальной версии — сбегал из сельского рая по собственной глупости. Лиза в это не верила.

Сейчас на кровавой зерносушилке собралась вся ферма. Антон, абсолютно голый, но в валенках, стоит у одного из столбов. Руки задраны вверх, привязаны верёвкой к специальному крюку. Глаза его закрыты. Давно не стриженные волосы взлохмачены, лицо в синяках, костяшки пальцев сбиты в кровь. Одно из колен отёкшее, опухшее, почти фиолетового цвета. Вокруг столба — пустое пространство метров двадцати в диаметре, а дальше плотным кольцом — люди.