– Я надеюсь на аврору и ее улыбку в каждом сумраке, в который вхожу, друг мой, – сказал Иньиго Асприлья, садясь на деревянный стул.

– Тогда садись, мой удалой друг, будем бояться вместе, как когда-то перед битвой, – предложил ему Фра Торбио и громко рассмеялся.

– Что смешного, compadre? – спросил Асприлья.

– Я вижу, ты еще разделяешь римское поверье о разделении ночи на семь ступеней: crepusculum, fax, concubium, nox intempesta, gallicinium, conticinium, aurora, – отвечал Фра Торбио.

– Да. Семь ступеней ночи, семь звезд, семь пар. Ты научил меня этому, не так ли? Каждый мой час с тех пор имеет свою планету-господина, один из дней начинается часов луны, другой – часом Сатурна. У каждого часа есть свое астрологическое и магическое значение, согласно которому необходимо себя вести. В час Венеры следует устраивать венчания, ибо он предназначен для любви, искусства и роскоши, а в час Марса – дела, для которых требуется храбрость или сила… – говорил Асприлья.

– Я рад твоему выбору, дорогой мой Иньиго. Календарь есть выражение человеческой потребности обнаружить себя во времени. Люди наблюдали и Луну, и Солнце, некоторые и Венеру, для земледельцев существуют только дни, а ночи – для моряков и демонов, кто-то мерит время по сезону дождей, кто-то – по протяженности засухи. Бог ведает, сколько календарей действует сейчас, и в том подтверждение, что время относительно и нам неподвластно – но, compadre, оно неподкупно и неостановимо проходит, – скорбно ответил Фра Торбио.

Асприлья прислонился к холодной кирпичной стене. Он молчал и сквозь богатство молочных оттенков смотрел на Фра Торбио, зная, что перед ним тот, кто умеет из тумана превратиться в ясный, постоянный облик, сотвориться из мелкого песка или кухонной мучной пыли в местах, совершенных для безумств, кровавых преступлений или нежданного самоубийства, таких, как кабаки на перекрестках или грязные портовые бордели, лишь с одной причиной: чтобы быть с тобой рядом, положить руку на твое плечо, братски обнять тебя или защитить от зла людского и всякого возможного демонического. Такой человек заслуживает того, чтобы в этом мире, полном страха и недоверия, уважать его и называть другом. Эвгенио Франциско Фра Торбио был не только многолетним другом Иньиго, но и всем, что подразумеывает крепкое ожерелье братства: мудрым советником, терпеливым учителем, метой для битья, благородным рыцарем, иллюзионистом, разбитным товарищем в делах, ловким банкиром, искусным лжецом…

– А знаешь, я не сразу признал тебя, когда ты подошел ко мне в парке: усталось, compadre, исказила твое лицо, – продолжал изобретатель и кудесник.

– Каким именем сегодня мне звать тебя, брат мой? – спросил Иньиго Фаустино Асприлья.

– Здесь меня зовут Киш. Ругая, с выраженным презрением, ибо я продал за большие деньги несколько географических карт и первоклассных священных картин анонимных мастеров, в тяжких муках спасенные от гнева турок. При сделке я, конечно, говорил, что это мои произведения. Все заплатили как следует. Правители и нотариусы. Хитроумный торговец Гашпар из Бокши долго возмущался высокой ценой, сомневался в достоинстве и оригинальности картин, но в конце концов развязал мошну. Один дипломат на пути из Царьграда во Францию купил четыре картины, словно покупал зелень на рынке, – рассказал Фра Торбио.

– Хорошо сработано, compadre.

– Но я не ушел вовремя. То была ошибка. Мои ошибки – моя жизнь. Тебе все ясно, Иньиго. Никто не любит художников. В особенности их презирают здесь, на Балканах, где тяжело живут и легко умирают.

Женщина в белой рубахе подала им зеленое пиво и черную белужью икру.

– Вино здесь превратилось бы в пламя, а ты, о прекрасная дама, знаешь, что необходимо нам в опасности грядущей ночи, – поблагодарил Фра Торбио трактирщицу и сунул ей несколько монет в карман пестрого передника.

– Смотри, красавчик, чтобы болтливость не сожрала твое хозяйство: ночь длинна, – ответила трактирщица и отошла от их стола.

Непогода надвигалась, как многочисленная армия. Был слышен ее еще отдаленный звериный рев. Иньиго и Фра Торбио казалось, что они где-то в средиземноморском порту, в осенний день, когда бесятся ветры и серое море. Когда сталкиваются неукротимые чудовища природных сил, от которых нет спасения, тогда встревоженному человеку не остается ничего другого, кроме как искать надежное, крепкое убежище, глубокую нору, в которую он тихо заберется, подобно муравью или ласке, уютно устроится, как серая полевая мышь, чтобы спастись от налета того, что так часто недооценивает и в чем порождает ярость своим невниманием. Гром в тишине неба – ясное слово космоса.

И можешь искренней молитвой напомнить Богу о себе. Можешь, но…

Часто – напрасно.

Ярость природы неумолима. Природа не знает добра или зла, в ее ведении – только жизнь и смерть.

Когда прогневаешь ее, то не выбираешь. Бежишь.

Иньиго Асприлья размышлял, пользуясь расщелиной в утомленном течении разговора: может ли человек спастись, через мученичество и красоту искусства от всесовокупности вселенной.

Несколько минут спустя снова открылись тяжелые двери кабака Анджелии, тайна расположения которого, очевидно, исчезла в потоке людской немощи, и народ в замешательстве налетел и быстро занял пустые стулья и столы. Некоторые сразу расположились на полу под стенами погреба. Люди, покрытые слоем песка, листками серебряного пепла и отложениями страха, расположились в помещении, словно внезапно открытые фигуры из потерянного во времени храма. Словно беженцы. Словно потоп или военный поход обратил их в бегство. А предвещало, предвещало и одно, и другое, ибо горькое зловоние стоячей болотной воды поутру, будоражащий кроваво-красный свет заходящего солнца, теплый чумной ветер, внезапные песчаные бури и сильные дожди, полные мертвых насекомых и зеленых лягушек, не были чудом или неожиданностью для тех, кто обладает даром читать знамения.