Банат. Земля агафирсов [7] .

– Моя земля, – тихо сказал Асприлья.

Верхняя Мизия.

Траянова Дакия. Адриан, Клаудиус Фронт, готы, сарматы, языги, Константин I Великий, лимиганты, гунны. Аттила – flagellum dei [8] .

О благословенная земля банатская.

Прекрасный удел земли, ради которого не жаль умереть.

– Равнинная земля меж реками, – шептал Асприлья, пока снаружи галопом надвигались полки дождевых облаков.

Горы на юго-востоке: высокие, зеленые, зимой непроходимые, обрушиваются подобно лавине на равнину, которой не видно края. Днем можно видеть только фата-моргану ее горизонта, а ночью, летом, да и зимой, особенно, когда царит ледяная ясность, – кажется, будто ходишь по небу и звезды можешь достать рукой. Банат – тот древний водный рай, дно бесследно исчезнвушего паннонского моря, изукрашенное озерами, солеными и полными грязи, чьи границы очерчивает огромный Истр аргонавтов, к которому прибавляет свое течение Тиса – ленивый паннонский Нил, самая длинная граница земли банатской. Человек может родиться у Бегея, Тимиша, Кереша и Мароша. У золотоносного потока реки Златицы. Однако Банат – это и стоячие воды, пресные и соленые. Соленое Копово – величайшее чудо и напоминание о том, что когда-то эта земля была дном моря, где обитало двести пород рыб и огромные киты – Cyitrodelfus sulkatus. Мелкое соленое озеро, окруженное растительностью, что встречается единственно лишь еще по средиземноморским берегам.

Река Тиса разливалась ранней весной и поздней осенью, ветер с Карпат приносил снег и лед, и казалось, что зима будет длиться вечно. Дожди долгие, бесконечные, грязь сковывает, влага проникает в кости. Хамсин, налетающий через калемегданский холм, приносит дыхание далекой пустыни и наполняет долгие летние дни жаром. Ночи – тихие, меланхоличные.

Банат благоухает в равнинной земле меж реками, словно хлеб из старинной печи, и лишь кровь, пролитая в бою, поединке или отмщении решает противостояния. Таков обычай, таков их характер – неважно, сербы то, немцы, цыгане или русины. Поют и возносят молитвы каждый на своем письме, а языков у них – точно птиц, и все говорят на них в Банате, словно на родных. Добрый народ. Кроткий и безумный. Странный и прекрасный. Плачут из-за пустяка, смерти не боятся и верят в разнообразные чудеса. Обманывают друг друга и искренно, глубоко ненавидят, а чужакам помогают и почитают от всего сердца.

Много еще чудес, что грохочут в этом заповеднике: наподобие огненных шаровых молний в грозы, смерчей, что мгновенно опустошают канавы и мелкие лужи, рвут плоды и разрушают дымоходы. С весны с неба обрушиваются нашествия саранчи и налетают на сады стаи скворцов. Пероноспора ранит виноградники, ящур выкашивает скотину. Молнии сжигают урожай. Гейзеры внезапно из сердца земли извлекают на поверхность олеум и горячую воду, землетрясения разверзают в полях бездонные пропасти. Все это в равнинной земле меж реками обычно, все это неожиданности, к которым люди привыкли и терпят, не питая удивления, а живут в ладу и в согласии с чудесами, как и с тяжкой нищетой и безумными мечтами.

– Тяжело здесь жить, но еще тяжелее мечтать о рае изгнаннику из него, – проговорил Асприлья, и его тихий голос поглотил заглушающий скрип ржавых петель на небольших подвальных окнах.

Гром снова раздался поблизости.

Несчастный Божий гонец и скиталец перебирал свои мысли, как старый усатый цыган, ударяя палочками по цимбалу, ищет звуки, способные исцелить исстрадавшуюся душу.

– Однако стало тесно, мой друг? – прервал молчание Фра Торбио.

– Это хорошо, друг. Человеку не тесно даже в самой крохотной норе, если за ним гонятся бешеные псы беды, – сказал Иньиго.

– Одиночество – это постоянное путешествие. Все в бегах от прошлого, всегда жаждут будущего, – заключил с тяжелым вздохом Фра Торбио.

– Кто эти люди, компадре?

– Мастера. Итальянские каменотесы и строители, испанские конструкторы водопровода и акведуков, чешские виртуозы резьбы по дереву, немецкие кузнецы, венецианские стекольщики, египтяне, персийцы, сербы, венгры, поляки, мавры, влахи – все здесь на пути к Трансильвании и венгерским городам, где для богатых властелинов строят и отделывают каштили, дома и замки, – объяснил кудесник.

– Все мастера? – переспросил Асприлья.

– Нет, Иньиго. Вон те четверо, что прибились к стене корчмы, тихие и с виду сонливые люди – охотники за сокровищами Аттилы. Они верят, что найдут золотой, серебряный и железный гроб, полный сокровищ, в котором похоронен вождь гуннов. Потому они осторожны, ибо их преследует страх, как бы им кто-то искусный и одаренный не прочитал мысли и не отнял то, что они знают о предполагаемом месте, и не опередил бы их на пути до тайного места назначения. А вон те, что сидят на полу и пьют ракию из бутылки, – наемники, пока что без работы, но здесь они найдут ее очень скоро, – говорил Фра Торбио.

– Разве тайну могилы гуннского предводителя не хранит единственно река Тиса, которую после внезапной и сладкой смерти Аттилы в шатре, рядом с его седьмой женой Хильдой Бургундской, преградили его воины, а потом разрушили плотину так, что течение реки перекрыло могилу? Люди говорят, что все воины, которые положили его тело в недосягаемую могилу, были перебиты, чтобы место погребения Атиллы Гуннского осталось навеки сокрытым, – продолжал спрашивать Иньиго Асприлья.

– Люди говорят, люди верят, мой Иньиго. То была славная история, – отвечал Фра Торбио.