Резко вскочив со стула, я захлопнула макбук и зачем-то метнулась в ванную комнату. С полным непониманием того, что и с какой целью делаю, я заперлась и, задыхаясь, уперлась лбом в зеленый настенный кафель, от холода которого по телу начала расползаться резкая дрожь… С каждой секундой мне становилось только хуже. Я начала задыхаться. Схватилась за полотенце для лица, висящее на вешалке, прибитой к двери, и, соскользнув с ним на пол, я вгрызлась в него зубами и вдруг… Начала кричать в него… Пальцы стали неразгибаемыми, удушье стало отчетливее, перед глазами внезапно начали мерцать черные точки…

Не помню, как меня отпустило. Я не теряла сознание, но очнулась уже сидя на заднице, на коврике возле стиральной машины, прислоняясь спиной к холодной стене.

Пришла пора здраво оценить своё психологическое состояние.

У меня панические атаки – это очевидно. Посттравматический стресс от собственного тела – отсюда тяжелые пробуждения ото сна, включающие в себя панику и реальное удушье. Куда ни шел страх проснуться рассыпающейся в прах старухой, но страх быть найденной… Вдруг они выставят в интернет не мои последние фотографии, а фото из моей молодости? Подумав так, я неожиданно резко одернула себя строгими мыслями: “Что за чушь, Рашель?! Они ищут Мирабеллу, а не тебя! Той женщины больше нет, значит, они никогда не найдут того, кого ищут сейчас. Но даже если бы нашли тебя – что с того? Пошлёшь их всех нахрен. Да. Вот именно нахрен. Это твоя жизнь, хватит им тянуть из неё – из тебя! – соки! Они тебе… Они мне больше не дети. Давно. Чужие люди. Даже не кровные родственники. Ты вырастила чужих птенцов, отобравших у тебя всё, даже само гнездо, в котором ты их взращивала, но твои крылья не отобрать никому… Ты улетела прочь! Прочь пусть летят и они! Пусть только попробуют вылететь на твой маршрут – сразу пошлешь их куда подальше! Они тебе не семья – у тебя больше нет семьи! Пусть живут как хотят, и отныне тебе никто не помешает жить так, как того будешь желать ты сама! Ясно тебе, Рашель?!”

На дрожащих ногах, упираясь ладонями в холодную напольную плитку, я встала на колени, и мой взгляд вдруг зацепился за страшный шрам на правом предплечье, оставленный вакциной Боффорта, как напоминание о том, что ничто в этой жизни не бывает бесплатным – за всё нужно платить. Моя рука навсегда изуродована. На теле Мирабеллы не было никаких особенных опознавательных примет, а на теле Рашель будет. Но не этот шрам, нет. У меня будет татуировка. Мирабелла бы скорее вены себе перерезала, чем нанесла бы на своё тело тату, но я – не она. Татуировка у меня будет. Прекрасно. Чего ещё Мирабелла никогда не делала и никогда бы не сделала? Встав на ноги, я посмотрелась в зеркало и, оценив бледность собственного лица, будто высвечивающуюся на фоне болотного цвета кафеля, сразу же получила новый ответ: я ни разу в жизни не красила свои волосы.

Прошли все летние месяцы, наступил сентябрь, чередующий золотистые дни с серебристыми: солнце и тучи, лёгкий бриз с океана и тихий ночной дождь.

Уже в течение трех месяцев, регулярно три раза в неделю – по понедельникам, средам и пятницам, – я посещаю уроки восточного танца Летисии. Пятьдесят долларов в месяц – совсем недорого для меня, зато ощутимо для заработной платы Лети. Переодеваясь в женской раздевалке после очередного шестидесятиминутного урока, я невольно слушала разговоры женщин, ходящих со мной в одну группу: нас всего двенадцать, и я, якобы, самая младшая. У всех стандартные для их возрастов заботы: работы, дети, мужья, друзья, отпуска. Для них я – молодая девчонка, не обремененная тяготами “настоящей”, то есть взрослой жизни, а значит, я счастливица, которой для того, чтобы понять суть их тревог, ещё предстоит дорасти до планки среднего возраста. Они даже представить себе не могут, как крупно во мне ошибаются: по возрастным меркам все они годятся мне в дети и даже во внуки, однако я позволяю им смело считать, будто всё совсем наоборот.

Выслушав тираду Оливии относительно четырёх её мальчиков – мужа и трёх сыновей, – пачкающих свою футбольную форму чаще, чем она успевает её стирать, я, улыбаясь, попрощалась со всеми и вышла из раздевалки. Все с улыбками попрощались со мной, а я тем временем, спускаясь на лифте с третьего на первый этаж, думала о том, что Оливия, как и все женщины её наивного возраста в тридцать пять лет, наверняка не до конца осознает, какая она счастливая сейчас, именно в этот промежуток времени, когда у неё есть партнёр, когда их дети ещё маленькие… А ведь этот период продлится не так уж и долго: вот-вот повзрослеет её пятнадцатилетний сын, а за ним и одиннадцатилетний, и пятилетний – и останется она одна с мужем, а потом появятся внуки, а потом будет важно уйти первым, но есть шансы задержаться, чтобы уйти вторым, а это тяжелее… В этот момент своей жизни Оливия очень счастлива. И она наверняка это понимает. Но не до конца. Не до самой глубины. Как и большинство людей, не осознающих своего счастья в текущем моменте… Почему?

По средам после занятий я хожу домой в компании Летисии, но по понедельникам и пятницам я сама по себе: в эти дни Лети обучает танцам детскую группу от шести до двенадцати лет, и отдельно занимается с талантливой девочкой, в возрасте пятнадцати лет танцующей так, словно она родилась на востоке, хотя не только её акцент, но и белизна её кожи, и светлый оттенок её волос выдают в ней чистую европейку – её семья несколько лет назад переехала в США из Нидерландов, её мать сама в прошлом хореограф, и две её сестры тоже занимаются танцами.

Выйдя из душного здания на улицу, пропитанную осенним дыханием, я подставила лицо почти не греющим осенним лучам солнца и, взявшись за лямки рюкзака, в котором ношу свой костюм для танцев, вдруг задумалась над тем, как сейчас могут выглядеть Нидерланды. Мы с Геральтом бывали в Европе, но ни разу не бывали в этой стране, хотя, безусловно, слышали о ней: тюльпаны, водные каналы, ветряные мельницы – ассоциации, полученные мной из какого-то настенного календаря, бывшего у меня много лет назад. Почему бы не побывать в Нидерландах теперь? Ведь я могу…

Я резко распахнула глаза и вновь очутилась в Хамптоне. Вспомнила о том, что мне стоит ещё немного поработать над диафрагмальным дыханием, чтобы научиться во время танца пускать по животу не просто волны, а настоящие “цунами”, которым нас пытается обучить Летисия. По весьма лестным отзывам моей наставницы, я являюсь одной из лучших её учениц, так что “цунами” у меня уже очень даже внушительное. И это так интересно – управлять молодым телом, жительницей которого я так внезапно стала и теперь являюсь… И всё же, даже по истечении трех месяцев, у меня до сих пор странное ощущение, которое я обозначаю, как “непривычность”. Непривычность к себе самой…