— Ежевика, Козырной Король, Юное Упование, — прочел привратник.

— А Риза не выиграла? Вы хорошо посмотрели?

— Конечно, хорошо! Вот же тут, читайте.

— Я не умею читать, — сказала Эстер и отвернулась.

Неудача оглушила ее; все окружающее вдруг потеряло реальность, она стояла в растерянности, не зная, на что решиться, и несколько раз повторила про себя: «Ничего же не поделаешь, надо подняться наверх и сказать ему, что же я еще могу…»

Лестница была крутая, и Эстер поднималась по ней медленно; на первой площадке она остановилась и поглядела в окно. Какое-то жалкое создание с впалой грудью с трудом тащилось по лестнице позади нее, останавливаясь почти на каждой ступеньке; в пустынном лестничном пролете гулко отдавался сухой кашель.

«Обычно они кашляют не так громко», — пронеслось у Эстер в голове, и она стала думать о том, как сообщить Уильяму злую весть. «Ему так хотелось дожить до того дня, когда Джекки станет на ноги. Он ведь надеялся, что мы всей семьей сможем поехать в Египет и он там совсем поправится, — ведь там так много солнца. А теперь он уж, конечно, настроится на то, чтобы помереть в ноябре, когда начнутся туманы». В голове у нее почему-то все внезапно прояснилось, и она была удивлена, заметив, как четко и бесстрастно работает ее мысль, но, когда она свернула на последнюю площадку лестницы, все вдруг перевернулось в ее душе. Нет, она не сможет сообщить ему эту весть! Это слишком жестоко. Она остановилась, пропуская мимо себя больных, и, оставшись наконец совсем одна на площадке, поглядела в темный провал. Она почувствовала, что ее тянет броситься туда, вниз. Все, что угодно, лишь бы избежать того, что ей предстояло сделать! Но она быстро поборола приступ малодушия и твердо зашагала по коридору. Длинный этот коридор, казалось, вел через все здание, пол и панели были здесь из такого же натертого до блеска темного дерева, как и перила лестницы. Вдоль стен стояла скамейки, и в плетеных креслах, стоявших в оконных нишах, лежали исхудалые люди с изможденными лицами. В коридор выходили двери больничных палат — каждая на шесть-семь коек. Все двери стояли настежь, и когда она проходила мимо одной из палат, ей невольно бросился в глаза мальчик, сидевший на постели. Волосы у мальчика были коротко острижены, и Эстер увидела бледный череп, бледную маску лица и жуткий своей отрешенностью взгляд.

В конце коридора было окно, и Уильям сидел возле него и читал книгу. Он первый заметил Эстер, а она, увидав его, невольно приостановилась. В руке у нее была газета, и, сделав еще шаг, она поняла, что он уже обо всем догадался по ее лицу.

— Она, значит, не выиграла, — сказал он.

— Да, милый, она не выиграла. На этот раз нам не повезло. В следующий раз…

— Следующего раза не будет, по крайней мере, для меня. Когда начнутся скачки, я буду уже далеко. Ноябрьские туманы сделают свое дело. Я это чувствую. Теперь у меня вся надежда на то, что хоть недолго ждать. Всегда лучше знать правду и приготовиться к худшему. Со мной, значит, все кончено, так ведь? Спасенья, значит, нет, и теперь, когда начнутся скачки, я уже буду гнить в земле. Больше мне не поставить ни на одну лошадку и не принять ни одной ставки. Как все-таки странно! Эх, если бы только эта кобыла выиграла!.. Я так и знал, черт побери, что она не выиграет, если я заберусь в эту больницу.

Потом, заметив страдальческое выражение ее лица, он сказал:

— Нет, верно, ничего бы не изменилось. Видно, так суждено, и чему быть, того не миновать. Мне пришло время сойти в могилу, и я все время знал, что так оно и будет. Египет все равно не помог бы мне. Я никогда, сказать по чести, в это не верил — пустые всё были надежды. Ты думаешь, я неправду говорю? А вот взгляни сюда, знаешь, что это за книга? Это Библия. Теперь ты видишь — я давно знал, что моя песенка спета. Я знал — не могу тебе объяснить почему, но только я знал, — что Риза не выиграет… Это ведь всегда как-то знаешь наперед. Даже когда я ставил на эту кобылу, у меня не было в нее той веры, как бывало прежде с другими лошадьми. И с каждым днем это чувство росло. Почему-то мне казалось, что счастью не бывать, и сегодня я уже ясно почувствовал — все пошло прахом, и попросил, чтобы мне дали эту книгу… Какие прекрасные тут есть мысли.

— Да, конечно, конечно, Билл. Вот увидишь, тебе никогда не надоест читать ее.

— Просто удивительно, какое утешение она дает. Послушай, я тебе почитаю… Не правда ли, как хорошо сказано? Какие чудесные слова!

— Правда. Я всегда знала, что ты когда-нибудь обратишься к господу.

— Боюсь, что я жил неправедно. Я не хотел тебя слушать, когда ты, бывало, толковала мне о том, сколько зла приносит всем этим беднякам, которые приходили к нам в пивную, игра на скачках. Взять хоть Сару. Верно, она уже вышла из тюрьмы? Ты ее ни разу не видела?

— Нет, ни разу.

— А потом еще Кетли.

— Перестань, Билл, не нужно об этом думать. Если ты от души раскаялся, господь тебя простит.

— Ты думаешь, он простит?.. А сколько, может быть, еще людей погибло, о которых мы ничего не знаем? А я никогда тебя не слушал. Я был упрям, а теперь вдруг все понял. У меня открылись глаза. Эти благочестивые люди, которые затеяли против нас дело, они знали, что добиваются правды. Я им всем прощаю.

Уильям закашлялся, беседа оборвалась, и из коридора, словно эхо, донесся кашель других больных. Кашляли мужчины, лежавшие в больших плетеных креслах; кашляло несчастное скелетоподобное создание с впалыми щеками, ввалившимися глазами и жидкой бородкой, присевшее на скамейку у стены; кашлял высокий белый как лунь старик. Он сидел неподалеку от Эстер и Уильяма и прилежно трудился, сплетая коврик.

— Когда я его обрежу, он будет выглядеть еще лучше, — сказал старик сиделке, которая похвалила его работу. — Да, тогда он будет еще лучше.

Из палат тоже доносился кашель, и Эстер вспомнился испугавший ее мальчик, прямо и неподвижно сидевший на своей койке; она снова увидела бледное восковое лицо и остановившийся взгляд, устремленный в пустоту. Уильям опять закашлялся, и они молча поглядели друг на друга. Каждому из них хотелось что-то сказать, но они не находили слов. Уильям заговорил первым:

— Я вот тебе сказал, что у меня не было той веры в Ризу, какая бывает, когда ставишь на лошадь, которая должна выиграть. Она пришла второй? Если так, то здорово же мне не везет. Дай-ка взгляну.

Эстер протянула ему газету.

— Ежевика — выдача пятьдесят к одному, а на нее дай бог если один из сотни поставил. Козырной Король — тоже не из фаворитов. Юное Упование — чистейший аутсайдер. Какой день для букмекеров!

— Ты не должен больше думать об этом, — сказала Эстер. — У тебя же есть Библия. Она тебе лучше поможет.