Ночь прошла, наступил рассвет, потом день вступил в свои права, и около полудня Уильям стал просить, чтобы его подняли с постели. Эстер пыталась отговорить его, но Уильям заявил, что он больше лежать не в силах, и Эстер не оставалось ничего другого, как попросить миссис Коллинз помочь ей одеть мужа. Они постарались поудобнее устроить его в кресле. Уильяму как будто стало получше, кашель утих, и в ночь с субботы на воскресенье он спал так крепко, как не спал уже давно, а проснувшись поутру, почувствовал, что сон освежил его, да и с виду он казался окрепшим. За обедом он съел основательный кусок тушеного кролика. Говорил он мало, и Эстер казалось, что больной все еще продолжает размышлять над судьбой семьи. Часа в четыре, когда начало смеркаться, он подозвал к себе сына, велел ему сесть поближе к окну, так, чтобы он мог его видеть, и устремил на него печальный, задумчивый взор. Столь тягостным было это безмолвное прощанье, что Эстер отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Как бы мне хотелось увидеть тебя взрослым мужчиной, Джек.

— Не говори так, папа… Не могу я этого слышать, — сказал бедный мальчик и расплакался. — Может быть, ты еще не умрешь.

— Нет, Джек, для меня уже все кончено. Я чувствую, что здесь, — сказал он, указывая на грудь, — уже не осталось ничего, чтобы продлить жизнь… Это меня господь покарал.

— Покарал тебя? За что, папа?

— Я не всегда поступал хорошо с твоей мамой, Джек.

— Уильям, прошу тебя, сделай милость, не говори об этом больше.

— Мальчик должен знать все. Для него это послужит хорошим уроком, а мне облегчит душу.

— А я не хочу, чтоб моему сыну говорили плохое про его отца, и я запрещаю ему слушать.

Разговор оборвался, и вскоре Уильям сказал, что силы его оставляют и он хочет лечь. Эстер помогла ему раздеться и с помощью Джека уложила в постель. Уильям откинулся на подушки и задумчиво, какими-то уже не живыми глазами поглядел на жену и сына.

— Тяжело мне расставаться с вами, — сказал он. — Если бы Риза выиграла, мы бы все могли поехать в Египет. Я мог бы поправиться там.

— Не нужно больше об этом говорить. Все мы в руках божьих.

Эстер преклонила колени и велела Джеку опуститься рядом с ней, а Уильям попросил сына прочесть что-нибудь из Библии. Джек прочел наугад, там, где открылось, а когда он кончил читать, Уильям сказал, что это доставило ему большое удовольствие. Голос Джека звучал для него как райская музыка.

Часов около восьми Уильям попрощался с сыном.

— Спокойной ночи, сынок. Может быть, мы уже не увидимся больше. Может быть, это наш последний вечер вдвоем.

— Я не хочу уходить от тебя, папа.

— Нет, сынок, ложись спать. Мне надо побыть вдвоем с твоей матерью. — Голос больного упал до шепота. — А что ты мне обещал, помнишь?.. Насчет скачек… Люби мать… Нет лучше матери, чем твоя, на всей земле.

— Я буду работать для мамы, слышишь, папа, я буду работать для нее.

— Ты пока еще мал, сынок. Но как подрастешь, будешь помогать матери, я уверен. Она когда-то крепко поработала на тебя… Прощай, мой мальчик.

Умирающий был весь в испарине, и Эстер время от времени утирала ему лицо. Вошла миссис Коллинз. В руках у нее был оловянный подсвечник с огарком свечи. Уильям жестом показал, чтобы она убрала свечу куда-нибудь в сторонку. Миссис Коллинз поставила подсвечник на стол, так, чтобы свет не резал больному глаза.

— Вы поможете Эстер уложить меня в гроб?.. Я не хочу, чтобы это сделал кто-нибудь еще. Та, другая соседка, мне не по душе.

— Мы с Эстер позаботимся о вас, не беспокойтесь об этом. Кроме нас с ней, никто к вам не прикоснется.

Эстер снова утерла ему лоб, и он показал рукой на подушки, чтобы она их поправила, — говорить он уже не мог. Миссис Коллинз шепнула Эстер, что, похоже, конец близок, и, движимая каким-то жутким болезненным любопытством, пододвинула себе стул и уселась. Эстер то и дело вытирала капельки пота, выступавшие у Уильяма на лбу, потом вытирала ему шею и грудь, тоже покрывавшиеся испариной. Взгляд Уильяма был устремлен в темноту, пальцы непроизвольно шевелились, но Эстер всегда безошибочно угадывала его желания. Она приготовила ему воды с коньяком и, видя, что он не может пить из стакана, принялась поить его с ложечки.

Больной пробыл в полудремотном состоянии почти до десяти часов. Когда часы на каминной полке пробили десять, Эстер отвернулась, чтобы достать коньяк. Свеча, принесенная миссис Коллинз, зашипела и потухла. Завиток дыма поднялся в воздух над обугленным концом фитиля. Огонь угас мгновенно, словно свеча и не горела вовсе… Эстер увидела, что мрак сменил свет, и услышала голос миссис Коллинз:

— Мне кажется, все кончено, дорогая.

Эстер резко обернулась.

Голова Уильяма слегка склонилась к плечу.

— Он умер?

— Да. Я всегда вижу, когда отлетает душа. Лицо становится таким холодным и словно застывает. Но мы сейчас проверим… Есть у вас зеркальце?

Эстер молчала. Миссис Коллинз предложила:

— Я подымусь наверх.

Каким маленьким казался его профиль на подушке.

Миссис Коллинз спустилась по лестнице с зеркалом в руке.

— Подержите голову. Если он еще дышит, зеркало замутится.

Эстер повиновалась.

— Он умер, не дышит. Видите, голубка, зеркало совсем не замутилось.