О чем бормочет река?.. Она рассказывает не только о своем постоянном и настойчивом стремлении к морю, не только о своих обидах на теснящие ее берега и мели и не только о заповедных глубинах, где водятся мертвой хватки хищные щуки, угрюмые горбуны-окуни и резвые плутоватые плотички.

Яхтсмен Вишняков уже узнал от реки об изменении течений у поросших ивняком песчаных кошек. Река поведала ему об опасностях новых отмелей. Она рассказала о будущих приливах, о их запозданиях. И все очень тихо, втайне от еще не искушенных Людмилы и Дениски. А Клавдию она обо всем этом нашептала еще вчера и позавчера. Он тоже умел слушать и понимать ее.

А может быть, река еще говорила о большой любви и большой дружбе, о счастье жить и работать, о своей страсти к сильным, мужественным, волевым людям? Но тут к ее слушателям должно прийти воображение.

– Да, а все-таки приятно, когда вокруг тебя такое несметное количество аш два о! Правда, друг мой Дионис?
– сказал Клавдий.
– Скоро ведь начало учебного года, и эти аш два о понадобятся тебе на уроке химии. Изучай, пока сей жидкости так много вокруг!

Юрий сделал два больших круга, потом устремил яхту на север, чтобы на обратном пути "взять" несильный ветер полностью в грот и почувствовать яхтсменское счастье во всю меру.

Час спустя "Звезда" вернулась в гавань. Малыгин и Денис отбуксировали "Звезду", а Юрий и Людмила ждали их на веранде.

– Я думала, что вы совсем забыли своих друзей, - сказала Людмила.

– Я только и думал о вас... мои друзья, и о "Диане", - сказал Юрий.
– Но времени в самом деле было очень мало. А я так много повидал, поездил. Я доволен, очень доволен!

– А мы здесь грустили, коллективно... и в одиночку...

Юрий взглянул на нее ласково, весело, с благодарностью

– Я и научился кое-чему, а это так необходимо для нашей "Дианы". А какие там чудесные яхт-клубы, гавани, причалы, яхты! Как говорит Клавдий, мечта! Мечта яхтсмена! Вы не торопитесь? Может быть, погуляем? Клавдий, сколько времени?
– спросил Юрий у поднимающегося на веранду матроса.
– Что-то мои часы в самолете вдруг сдали.

– По особому московскому сейчас двадцать два тридцать шесть...

– У тебя точное?
– осведомился Юрий. Времени побыть с Людмилой оставалось еще много, и это было приятно.

– У меня не часы, а институт имени Штемберга!

– Ну что ж, друзья, по домам, - попрощался Юрий.
– Завтра утром я на судоверфи, у "Дианы". Счастливо!

– Примите и прочее!
– откозырял Клавдий Малыгин.

– До свидания!
– сказал Дениска.

Юрий и Людмила пошли по набережной. Они долго молчали, но сейчас молчание тяготило их.

– Вы сердитесь на меня?
– спросил Юрий.

– Нет, нет, - обрадовалась она нарушенному молчанию.
– Я не сердилась, а обижалась. А теперь все прошло. Забудем об этом. Лучше расскажите о том, как съездили!

Он рассказывал подробно и увлеченно, словно вновь жил в той обстановке, откуда только что вернулся.

Подступила полночь, и солнце расплавленным полушаром уже лежало на деревьях лесистого восточного берега. Ветер совсем стих. Без единой рябинки потемневшие воды могучей реки казались ртутно-тяжелыми.

Встречных на бульваре становилось все меньше и меньше. И было странным в такой поздний час увидеть старенького в заляпанном красками фартуке маляра, который подгримировывал павильон фруктовых вод.

– С утра и до позднего вечера народ, - пожаловался старик остановившемуся Юрию.
– Жарко, оно и пьется. Днем нипочем краску не положишь. Ребятишки или какой-нибудь пьяненький обязательно облокотятся, все испортят. Ну, а сейчас покойно, за ночь да утречком и подсохнет.

Смазанная краска - обидная штука. Это Вишняков знал по своему опыту на окраске яхт. Потому он искренне посочувствовал старику.

Когда они подошли к дому Людмилы, через открытое окно одной из квартир послышались звуки радио - бой курантов и гимн.

– Уже двенадцать, - сказала Людмила, взглянув на часы.
– Пора домой.

– А я сегодня счастливый. У меня сегодня часы не ходят.

В подъезде, прощаясь, он потянул ее за руку на себя, и Людмила, не сопротивляясь, приникла к нему. Приникла на несколько секунд для короткого поцелуя. Быстро отпрянула и прошептала:

– Иди, дорогой! Уже поздно. До свидания!

Он уходил вне себя от радостных чувств, от еще слабо осознанного счастья. Конечно, он любил ее, эту девушку, и теперь мог прямо признаться себе в этом.