— Может, он и прав, — сказала она.

— Не думайте, что вас оправдывает, если вы это осознаете. — И Марк, не смягчая взгляда, посмотрел ей в лицо.

Роза не нашлась с ответом.

— А что, не осознавать — лучше? — спросила Альва, вкатываясь из прихожей, где причесывалась.

— В известном смысле, — сказал Марк и окинул глазами колясочку.

— Пощады нет? — спросила Альва и подтянулась на стульчике.

— Сейчас, — сказал он, — сейчас нет. Вот позже, когда невозможны станут недоразумения…

Маргарите удалось прорваться:

— Я свинья, Роза, мне надо ехать за Оле, к поезду. Мы будем через сорок минут, максимум час. Ничего?

— Конечно, ничего.

— Конни занят, — сказала Роза.

Роза довела Маргариту до машины.

— А что, Маргарита, это правда, что ему, может быть, лучше, что он, может быть, выживет?

Маргарита кивнула.

— И ты не рада?

— Нет, почему, — сказала Маргарита и села за руль.

Роза скрылась в дверях.

Неужели, неужели так оно и будет?..

Маргарита встретила Оле уже на выходе с перрона. Поезд пришел раньше времени.

— Маргарита, — сказал Оле.

— Мы можем теперь же поехать в больницу, — сказала Маргарита. — Я там договорилась.

— Очень хорошо, — сказал Оле. — Я ведь затем и приехал.

Помощник привратника, на сей раз облеченный полнотой власти, с почестями пропустил их. Они прошли асфальтовым двором, потом по лестнице. Навстречу им спускалась женщина.

— Я ее знаю, — сказал Оле.

Женщина быстро поглядела на Оле, на Маргариту. И быстро прошла, оправляя на волосах косынку.

— Я, кажется, тоже знаю, кто это, — сказала Маргарита.

— Она политикой занимается, — сказал Оле. — Но я ее помню по давним временам, может, еще по студенческим.

— К Лео Грею сейчас заходила дама? — спросила Маргарита у дежурного.

— Нет, я ее не пустил, хоть вроде она с главным врачом договорилась. Мне ни в коем случае не разрешено пускать.

Они немного постояли в палате Лео и помолчали.

— Мама говорила, он был очень тихий ребенок, — сказал Оле уже во дворе. — И сейчас лежит, как ребенок.

Возле машины Маргарита сказала:

— Скажи, Оле. Кто кому нужней: ребенок матери или мать ребенку?

— Одинаково, — сказал он.

— Оптимист. По-моему, мать ребенку нужней.

— Вопрос в том, — говорила она за рулем, — разумно ли оставлять Лео в живых. По-моему, неразумно. Но что тогда разумно? И что мне остается? И выходит, лишних на свете нет, хоть неразумных жизней сколько угодно.

— Может, это все и тебе пойдет на пользу, — сказал Оле.

— Вот уж это мне безразлично, — сказала Маргарита. — Но ты мог бы и не напоминать мне о том, что я лишняя. Сама знаю.

Они ехали по городу.

— Ну, а вообще-то как ты? — спросила Маргарита.

— Ничего, — сказал Оле. — А что?

— Просто так. Я это и хотела услышать. Некоторые до такой степени нетребовательны, что всегда как сыр в масле катаются. И ты такой. Просто поразительно, как это ты не заметил, что в тебе сидит неблагодарное существо, недовольное теми крохами, которые ему перепадают. Назови это неблагодарное существо твоим сердцем, душой, как угодно. Небось оно уже каких только штук с тобой не сыграло. Есть у тебя язва желудка? Сердечные перебои? Камни в почках? Или только растущие симптомы импотенции и раннего склероза?

— Со мной все в порядке, — сказал Оле. — Должен тебя разочаровать.

— Нет, значит, с тобой дело еще хуже. От тебя никому особой радости — ни тебе, ни другим. Толку от тебя мало. Ерунда все это.

— У меня свои радости, неизвестные тебе, Маргарита, — сказал Оле.

— У крыс тоже свои радости.

— Они не читают книжек.

— И слава богу, а то бы в библиотеке было не протолкаться, — сказала Маргарита. — Ну, а почему ты так помешан на книжках? И почему твои драгоценные писатели так обожают подвергать своих бедных героев всевозможным несчастьям? И никак не уймутся? Ах, извини. — И, переведя скорость, она сжала зубы. — Пожалуйста, извини.

Ей пришлось затормозить у перекрестка. Вокруг все тормозили.

Выехали на площадь.

— А тут красиво.

И она жестом обняла величавые канделябры вокруг площади. Машина ползла к объезду.

— Нет, — сказала Маргарита. — Нет. Чего-то тебе не хватает.

— Разумеется, — сказал он.

— Но ты приспособился, — сказала она. — Мне это всегда претило. И в твоем брате тоже. Нет, пусть уж лучше сперва с тебя сдерут три шкуры, а потом посолят и забудут. На мой вкус, так лучше, Оле.