Уже выпили ящик нарзана, а темы не было; Болтконский понял, что если он сейчас ничего не предложит, то всех распустят до пяти и потом опять продолжат эту экзекуцию, и тогда он предложил:

— А давайте я сделаю заметку, как мужчина ищет фригидную женщину, а в конце она окажется нимфоманкой и мазохисткой.

Все вздохнули с облегчением: герой нашелся, все могут идти в сад. Все ушли, и герой отправился по палящему зною домой, он мог идти по теневой стороне, но желал гордиться собой и страдать за коллектив.

Он чувствовал себя крепким орешком, спасающим человечество.

Домой он добрел в поту, но с пивом; три бутылки и жирная скумбрия холодили бедро, в сумке призывно позвякивало, он торопиться не стал, разделся, залез под душ и через несколько минут из потного вонючего животного с маленькой зарплатой стал человеком.

Он гордо прошлепал в кухню, медленно почистил скумбрию, жирную, как ответственный секретарь газеты, и призывно манящую, как секретарь главного редактора, соблазнительную от ушей до хвоста.

Любовно разложил на тарелке свою «секретаршу» — так он сублимировал желанный секс с девушкой, которая никогда ему не даст.

А он ее съест, и это будет его месть властям предержащим, которые забирают у нас не только недра и деньги, а и наших девушек (Болтконский был анархо-синдикалистом и не скрывал своих убеждений, но писал, что заказывали).

Потом он достал из холодильника пиво с бисеринками холодных капель, такие капли пота бывают только у тех, кто занимается сексом, пот любовного зноя.

Сел за стол, включил телевизор и начал трапезу старого холостяка, довольного собой.

Первые две бутылки он даже не запомнил, они вошли в него, заполняя все щели холодной рекой, жирная скумбрия птицей влетела в него и подняла в небо, полное неги, черный хлеб дополнил композицию, и в Болтконском зазвучала симфония радости.

Потом он закурил, а на экране какой-то дурачок пришел жениться на трех дурах, сам лез в петлю.

Дурашка, со счастливой улыбкой сказал ему в телевизор Болтконский, зачем же ты сам прешь на вилы, — но там уже обсуждали вторую кандидатку, которая рассказывала потенциальному жениху, что любит Тиффани, горные лыжи и Мальдивы.

Он возмутился вслух, почему большая часть женского пола так дорого ценит свою слизистую; он сам к себе относился хорошо, но ему в голову никогда не приходило предлагать свой член за деньги и услуги: если тебе что-то дано природой, как можно торговать себе не принадлежащим?

Болтконский выключил телевизор и стал пить третью; блаженство от первых двух уже наступило, и он ждал третьей волны, и та нахлынула, как цунами в Индонезии, и накрыла его, и унесла.

Полный пива и радости, он добрел до кушетки и заснул под шелест старенького вентилятора, который навевал мысли, что жизнь прекрасна и удивительна.

Ночью проснулся, пожурчал с удовольствием, закурил и понял, что до сдачи номера осталось шесть часов; он опять лег, но с определенной целью — он стал думать.

Вместо конструктивных мыслей о фригидной женщине стала сниться конкретная баба из аптеки, с которой у него был спонтанный секс после того, как он зашел купить себе антибиотик; в аптеке было пусто, он начал про лекарства, а закончил покупкой презервативов и шампанского. Аптекарша, не жеманясь, пришла к нему домой, выпила шампанского, использовала три презерватива и поехала к себе в Шатуру воспитывать сына.

Он любил таких женщин, которые все делают сами: сами пьют, сами себя удовлетворяют, сами рожают и сами воспитывают детей, и зарабатывают сами, немного приторговывая сильнодействующими антидепрессантами.

Он вспомнил ее умелые действия; ее круп, скакавший на нем без устали; и захотел оседлать эту лошадку, но она в это время мирно храпела в Шатуре, наломавшись за день.

Звонить он не стал, он не любил секс по телефону, он даже не любил секс по скайпу: когда-то его коллега решила его удивить и разделась перед ним в прямом эфире, он так и не понял, зачем это было.

Потом, в редакции, она прошла мимо, сделав лицо лопатой.

Мир странная штука, он знал об этом с третьего класса, когда начал понимать, что по радио «Пионерская зорька» врут.

Он написал туда письмо, как юнкор, хотел рассказать о своем товарище Зубкове, о том, какой он хороший товарищ и как они вместе собрали сорок кэгэ макулатуры.

Вышел сюжет, где Зубков стал Черняевым, автор Болтконский стал девочкой Машей, и вся новость из Москвы переехала в Читу, а корреспондент, который пересказал эту новость своими словами, сказал, что он — Зверев, семиклассник, и передает с места событий; козлы, одним словом, — решил Болтконский тогда и больше не писал на это позорное радио.