Он часто гулял в парке возле дома один, он с собой не скучал; по дороге заходил в магазин, покупал печенье в дырочку под названием «крокет» и клал его в карман, а другой карман он набивал конфетами лимонными с тонким слоем шоколадной глазури и шел в парк; он шел не по центральной аллее, где был народ, а вдоль забора, где не было асфальта; он не был жадным, но, набивая рот сладкими конфетами и сухим печеньем, он желал быть один. Он шел, и в голове его было так же сладко, как во рту, и мысли сладкие посещали его в эти минуты, и он летал, и целые миры открывались ему; печенье с конфетами заканчивались у реки, и тогда он садился на паром, который тащили по тросу мужики какими-то гребенками, а на пароме сидели люди, которые жили на том берегу, никто с его берега не ездил на этом пароме.

Паром причаливал к другому берегу, люди выходили и шли по своим делам, он тоже выходил и ждал, пока мужики покурят и потащат паром на его берег.

Как только давали трап, он быстро взбегал и садился на лавку, мужики начинали скрипеть своими гребенками, он опускал обе руки в воду.

Никто не видел, как он это делает; вода холодила ладони, испачканные шоколадом, иногда даже мелкие рыбки ударялись о его пальцы; однажды он увидел в воде старую бутылку с запечатанным горлышком, он потянулся, желая достать привет из океана, но не сумел и чуть не выпал за борт, какая-то тетка ухватила его за ногу и вытащила.

Он шел домой; приходил и падал на кровать, спал, а потом читал до глубокой ночи под жужжание механического фонарика, пока мама не вставала и не отбирала его, назавтра разбудить Болтконского в школу было невозможно.

Вот и на этот раз он никак не мог разомкнуть глаз, а до сдачи номера оставалось три часа.

Чувство ответственности проснулось через два часа, Болтконский вскочил, ужаленный ответственностью, и написал первую строчку.

«Ищу фригидную женщину для элегических встреч, желательно с прудиком или кондиционером на дому» — эту строчку он разместил на сайте «Всехуево», площадке для брошенных и одиноких женщин, которые плачутся друг дружке о своей нелегкой судьбе.

Там паслись и охотники за этими бедными душами, мужчины — искатели приключений прекрасно все понимали и втирались в доверие к несчастным, на волне сочувствия и жалости стреляя по доступным мишеням.

Его предложение недолго висело одиноким голубем, ему ответили сразу три соискательницы: Зина, Анжела и Нинель.

Первая написала в анкете, что она ветеринарный врач, вторая сообщала, что она мастер ногтевого сервиса, а третья назвалась переводчиком немецкой литературы.

Когти и ногти Болтконский отверг сразу и выбрал женщину духовную и — с прудиком.

Они перекинулись парой фраз, и Болтконский, недостойно воспользовавшийся НЛП, вырвал у женщины согласие на встречу в ближайшую пятницу.

Номер надо было сдавать сегодня, и он решил, что напишет отчет сам — так не раз бывало, он часто писал отчеты, не выезжая на место.

Сел за стол, налил литровую кружку чая, и через час отчет был готов.

«Отчет об элегической встрече.

Ну, братцы, скажу я вам, непростое это дело — с бабами путаться.

Приехал я к семи часам на дачу к Нинель, минута в минуту.

Домик, скажу я вам, скромный; из удобств только колодец и биотуалет, цветочки вялые, акация и жимолость всякая, и дуб как у Льва Николаевича в «Войне и мире»; прудик маленький с лесенкой — не левитановский, но милый, терраска бедненькая, но абажур есть и пианино марки «Беккер»; и все, в спальне не был, в шкафах не рылся, но атмосфера в домике духовная, книги и фото незнакомых людей, быт второй половины XX века, когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…

Нинель — женщина яркая, размер 48, рост в кровати 165 см, ничего лишнего спереди, а некоторая тяжесть зада даже умилила; она оказалась весьма винтажной: платье крепдешиновое, серебряные кольца в избытке, браслеты, при движении позвякивает, как набор инструментов у сантехника, мила, никаких следов ботокса и лимфодренажа, ненакрашенная и совсем нестрашная.

Стиль — естество и натуральность, манеры — достойная скромность и гордая бедность.

Цветы приняла благосклонно, вино не оценила, при виде водки проявила живой интерес; тогда я достал походный холодильник и моментально накрыл водочный стол, перечислять не буду, все знают, что вопрос я знаю неплохо.

Сели, по три рюмки выпили молча, потом закусили неплохо, и можно было начинать обмен энергиями, но что-то мешало; я заметил, что она нервничает, видимо, ей нужно было махнуть еще; я сделал еще два подхода, и мадам после 200 грамм захотела самодеятельности.

Прожевав капустку и белый грибочек, она подошла к «Беккеру», и я услышал инвенции Баха — это я уже слышал 36 лет назад, когда был первый раз женат на пианистке.

Моя жена играла эти инвенции двадцать часов в сутки и делала всегда в одном месте одну и ту же ошибку.