Шрифт:
Огонек потух.
— Вот и все... — вздохнула она. — Уже — пятьдесят седьмой...
Никритин смотрел на звезды. На узкую полоску неба, видную из-под арчи.
Звезды. Крупные. Зеленоватые — словно стеклянная дробь. Здесь, в горах, они почти не мигали. Томили пристальностью...
Мир. Земля. Огромный шар с морями, с горами, с заревами городов. Кружится шар. А звезды неподвижны.
Почудилось, что горы стронулись, поползли. Закружилась голова.
Огонек — трепетный лоскуток живого... Щека Рославлевой — пятно телесно-теплого во тьме... Тата, Тата! Где ты?.. Почему я сижу здесь? Неужто же надо потерять, чтобы оценить?..
Звезды... Бесконечность времени... И цепкость жизни — длящейся, ликующей, несмотря ни на что...
Никритин знобко передернулся, будто выбрался из сугроба. Звенело в ушах. Он подул на кончик сигареты, и пепел зарозовел изнутри, налился огнем.
— Кстати, — Никритин повел глазами на Рославлеву, — как закончилось то дело? Я, видно, прозевал в газете.
— А-а-а, нефть... — медленным голосом отозвалась она. — Мы ничего и не печатали. Материалы по нашей станции я собрала. Теперь правдисты этим занимаются. Оказалось, и на других дорогах жгут.
— Ну и что же? Почему вам было не выступить?
— Как — что? — воскликнула она. — Вы думаете, стоит сообщить факт, и безобразие само уймется? Надо же разобраться в причинах! Иной раз все закручено сложнее, чем кажется с первого взгляда. Например, в этом деле не разобраться без союзного Министерства путей сообщения. Не мне же скакать в Москву? И эффективность не та, и здесь работы невпроворот. Мы же — газета. Ежедневная!..
«Наверно, и брови вздернула», — подумал Никритин, заметив, как порывисто шевельнулась она.
— Нет... — вновь опадая, сказала она. — Нет... Вы просто неверно представляете себе нашу работу.
— Ну так познакомьте меня с ней, с вашей работой! — непроизвольно резко ответил Никритин: снисходительности он не терпел.
— Это идея... — помолчав, сказала она. — Знаете... у нас есть свой художник. Но... вы не обижайтесь... он — бездарный и самонадеянный дурак. Как говорит один наш товарищ, не будь языкаст — давно бы ворона утащила... — Подражая чужому голосу, видимо передразнивая все того же художника, она докончила: — Вы поняли мою мысль?
Никритин усмехнулся:
— Чего же тут обижаться? Глупость — болезнь не профессиональная. Но в чем идея-то?
— Идея? — Она протянула руку и отломила веточку арчи, понюхала. — Что вы скажете, если я предложу поработать вместе? Мне для репортажа нужны зарисовки. Хотя бы две-три. Пойдете со мной на завод? Может, и для себя что присмотрите...
— А какой завод? — помедлив, спросил Никритин.
— Завод? — Рославлева шелохнулась, уминая под собой снег. — Спокойный был завод, положительный. Есть такие заводы. Солидные. План дают, всегда — в передовых. И фонды им, и финансы... Я даже писала о нем. И вдруг... Приезжает новый директор, и все летит вверх тормашками! Снова бегу, снова пишу... И вот опять посыпались письма. Надо поехать, посмотреть, что там творится...
Никритин наклонился и выковыривал снег, набившийся в башмаки.
— А когда идти? — разогнулся он и обтер чистым снегом руки.
— Я позвоню... Вы ведь в мастерских Худфонда работаете?
— Да.
Внизу кто-то запел, заорал. Модную песенку из кинофильма. Импровизируя новые слова.
В пять минут, в пять минут Ты нагонишь строчек много, В пять минут, в пять минут Сам же в них сломаешь ногу.Другой голос подхватил:
В пять минут решит редактор иногда — Не печатать ни за что и никогда. Но бывает, что минута Все меняет очень круто, И тогда Он произносит: «Да!»Никритин засмеялся:
— Ладно. Я произношу: «Да!»
— Эге-ге-гей! Ни-ка!.. Гражданка Рославлева!.. — донеслось снизу. — Зря прячетесь, все равно вас видно!
С силой пущенный снежок ударился в ветви арчи. Посыпался снег.
— Спускайтесь! — хохотали внизу. — Пора с москвичами встречать! Пополнение горючего прибыло!..
Кто-то включил портативный радиоприемник, который по общему согласию щадили, чтобы не истощать до времени батареи. До времени, до того мгновения, когда в снежной долине ударят московские куранты. Чудилось, он будет необъятным и возносящим, бронзовый перезвон, помноженный на горное эхо...
Лагерь снова ожил. Снежно, прохладно лился из приемника унисон скрипок. Вновь заполоскались огни костров. Рассыпался чей-то высокий, посвежевший смех.