О басмачах Никритин знал лишь по романам.

«К натурналоговой кампании».

Об этом — тоже читал, но помнил туманно.

«Генуэзская конференция».

Этого уж он совершенно не знал.

— Здорово! — сказал Никритин. — Особенно цена. Понятия не имел, что была такая газета.

— Цена! — вскинулся Афанасий Петрович. — Дурак!.. Ты здесь посмотри: приходилось милиции опровергать слухи, что человечиной торгуют! Вот: «В Ташкенте. Не верьте слухам!» Тут не цена, тут — дистанция!

Никритин снисходительно улыбнулся.

— Смеешься? — нарочито зловеще произнес Афанасий Петрович и кивнул на книгу: — А вон раскрой-ка да воззрись, как люди рисовали.

Афанасий Петрович сам нетерпеливо раскрыл книгу и ткнул пальцем в «Трех граций»:

— Вон какие бабы! В их телесах — идея, понятно? Они — что, они против церковников голосуют, против «греховности плоти»!

— Ну, дядя, — стал сердиться Никритин. — Нельзя же так прямолинейно понимать!

— «Прямолинейно, прямолинейно»! — передразнил Афанасий Петрович. — Прямая линия-то — она у тебя, а тут все круглое! — Он захохотал.

Вошла с блюдом пирогов тетка, Дарья Игнатьевна, тетя Дуся.

— Тьфу, бесстыжие! — воскликнула она, едва увидев рубенсовских красавиц. — Опять голых баб разглядываете?

— Ты, мать, не шуми, — хохотал Афанасий Петрович. — Тут не бабы, тут идея... И вообще — они же на тебя похожи.

— Свят, свят! — взмахнула руками Дарья Игнатьевна. — Ну, спасибо! Ну, удружил ради праздника!..

— Да постой ты! — вдруг посерьезнел Афанасий Петрович. — Вот пусть он скажет — почему его «Жизнь» голая? А? И почему такая худосочная, шкеледра форменная? А?..

У Никритина пошли пятнами скулы, вспыхнули уши. Уж эти уши!.. Еще в школе он страдал из-за них. «Лешка, можно от ушей прикурить?» Он стиснул зубы, сдержался, смолчал. Ударил дядя по неостывшему...

— Молчишь? — не унимался Афанасий Петрович. — То-то... И правильно, что не взяли. Я бы такую девку тоже не взял: ни родить, ни работать.

— Будет тебе! — махнула рукой Дарья Игнатьевна. — Расхорохорился! Небось припас сороковку-то... Ставь уж — пироги стынут.

— У тебя, мать, дальнозоркость, переходящая в бдительность.

Афанасий Петрович нагнулся, вытащил из-под стола бутылку «Столичной». Наполнил стопки. Поднял на лоб очки.

— Ну-с, с праздничком! Дело жизни, так сказать... — он не досказал, засмущался вдруг. За это и любил его Никритин. Что-то отцовское виделось ему в этой внезапно накатывающейся стеснительности.

Выпили. Крякнули. Придвинулись ближе к столу — к пирогам.

— М-м-м... Вкусно, — поднял голову Никритин.

— Знатно! — подтвердил Афанасий Петрович. — Знатно, мать.

Никритин зашуршал газетой, разворачивая подарки. Дяде — авторучка с золотым пером, тетке — ситцевый домашний халат.

Афанасий Петрович опустил очки на глаза.

— Ишь ты! Ни дать ни взять — «Паркер». Фитиль американцам!

Дарья Игнатьевна встала, накинула халат поверх платья. Крутнулась, оглядывая себя. Зарозовелась.

— Ты совсем как Толик. Любишь дарить... — напомнила она снова об отце.

Всплыло в памяти лицо — серое, осунувшееся, заросшее незнакомой рыжеватой бородкой. Колючее, с потерянными глазами: отлетавший свое пилот шел пехотинцем. Странное лицо, последнее. Потом был вокзал, заплечные мешки — как горбы, пыльные рассохшиеся вагоны. Сипло рыкнул гудок паровоза, пробежал вдоль состава перестук буферов: поезд ушел на фронт. И — все...

— Ну, еще по одной — и шабаш, — сказал Афанасий Петрович, поднимая стопку. — За твои успехи, племяш. Хотя, скажу, не радуешь. Ты мне дай такое, чтоб — как на походе марш, чтоб ноги сами ходили!

— Это уже прагматизм, дядя, — попробовал отшутиться Никритин, выпив и наклоняясь над пирогом. Спорить на эту тему сегодня не хотелось. Да и вообще — к чему споры? В них лишь разобьешь только-только выношенные хрупкие истины свои...

— Прагматизм, хе!.. — Очки вновь перекочевали на лоб. — Ты меня этим словом не стращай. Мы тоже читали философский словарь. Знаем, что это за слово!..

— Ну, поехали! — возмущенно колыхнулась Дарья Игнатьевна. — И все-то вы, Никритины, на одну колодку, у всякого свой конек!

— А без конька, тетя, нельзя: далеко не уедешь, — сказал Никритин, против воли втягиваясь в спор.

— А на твоем ковырянье — тоже! — вскинул палец с твердым прокуренным ногтем Афанасий Петрович. — Эти тонкости, подсознательности эти... Мистика души — во! — отчего они были! Оттого, что человек выхода к иному не находил. А ты чего ищешь?

Никритин отодвинул блюдо и взглянул на него: