— Дал скрутить себя, похудел... — говорил Султанходжа-ака.

— За директора оставался... — отвечал Ильяс, все так же улыбаясь.

— Ну, вот вам и объяснение: начальником стал! — воскликнул Фархад. — Как же не зазнаться?

— Кончилось мое директорство, так? Арбуз мой выпал из рук и раскололся! — рассек ладонью воздух Ильяс. — Настоящий хозяин вернулся.

Никритин словно вновь увидел: рывком распахнулась дверь кабинета. На пороге стоял человек лет сорока, в надвинутой на лоб шляпе, из-под которой глядели внимательные, цепкие серые глаза.

Распахнутый серый макинтош... Кожаная папка, ухваченная двумя пальцами за уголок...

Человек постоял мгновенье и пошел к подавшемуся навстречу — «Дмитрий Сергеевич!» — Ильясу. Молча пожал протянутую руку, молча бросил на стол папку.

Казалось, странная, яростная улыбка затаилась под гладко выбритой кожей его лица. Он повел глазами на Никритина, взглянул на портрет Бердяева, прислоненный к отставленному в сторону стулу.

«Дмитрий Сергеевич... Значит — директор, Бурцев, — подумал Никритин. — Интересно... Начальственной властности как будто не заметно, но цену себе, видимо, знает. Замечательно устойчиво стоит. Такого не собьешь с ног. Впрочем, поживем — увидим...»

Бурцев подошел к портрету, склонил набок голову.

— Гм... Король Бердяев... — хмыкнул он и оборотился к Никритину: — Вы, надо полагать, автор?

— Да.

— Будем знакомы: Бурцев.

Никритин назвал себя, пожимая крепкую сухощавую руку. Он так и не понял, к чему относилось ироническое «гм».

— Гм... — снова усмехнулся Бурцев. — Шут его знает!.. Он — и не он... А ведь, наверно, долго узнавали, вникали в образ?

— Было... — теперь уже Никритин не удивлялся. Он понял, о чем думал Бурцев.

Да, было...

...Никритин собрался наконец побывать дома у своего героя.

Шли после смены. Бердяев шагал рядом, чуть вскинув свою крупную голову. Взглядывая искоса, Никритин вновь восхищался этим медальным профилем. Вольтеровское лицо. Коричневое. С высоким лбом и хрящеватым носом. С тонкими, но четко и зло очерченными губами.

— Закурим? — Бердяев встряхнул пачку «Беломора». Из надорванного уголка высунулась папироса.

— Я курю... — Никритин показал сигарету.

Раскурив папиросу, Бердяев отбросил спичку, спрятал пачку в карман и вынул оттуда же какие-то детали. Сухо стукнул металл. Как шарики детского бильярда. Бердяев заворачивал детали в промасленную ветошь.

— Что, на дом взяли работу? — скосил глаза Никритин.

— Н-ну! Еще не хватало!.. — Бердяев подкинул на ладони сверток и, прихлопнув его другой ладонью, обронил небрежно: — У кореша одного полетели рулевые тяги. Вот — выточил ему пару шаровых пальцев.

«Значит, левая работа! — изумился про себя Никритин. — Ну да... Как это Герка говорит?.. Каждый зверь к себе гребет, только курица — от себя». Вспомнилось, что кое-кто уносил из мастерских Худфонда краски. Мелочь. Всякий скажет, что мелочь и внимания не стоит. Разве государство оскудеет от этого? Вспомнилась карта из учебника экономической географии, вся усеянная условными значками: кубики с фабричными трубами, крохотные терриконы, рулончики ситца... Никритин представил себе тысячи предприятий, теряющих эти крохи, и ужаснулся. Ведь в масштабах страны — это гора, да еще какая! Чья же она? Ничья? Значит, если общее, — тащи? Он с испугом покосился на Бердяева. Но на лице того было такое безмятежное спокойствие, что Никритин растерялся, засомневался в своих выводах: «Может, перегибаю?»

— Вы скоро кончаете мой портрет? — спросил внезапно Бердяев. — А то, знаете... мне опять командировку сватают... делиться передовым опытом...

— Командировка? Куда?

— В Монголию.

— Фью... — присвистнул Никритин. — Это же, наверное, чертовски интересно — такие поездки? Вы довольны?

— Да как сказать... Когда что... — Бердяев пожал плечами. — Вот, скажем, прошлым летом в Венгрию ездил. А сами ведь знаете, что там ребята отчебучили! Сейчас не переписываюсь с ними. На всякий случай, как в анекдоте, знаете?

— Знаю... — неохотно ответил Никритин. — Кстати, этот анекдот сочинил еще Чехов: как бы чего не вышло!

— Допускаю. Классик... — Бердяев упрямо пригнул голову. — Но хотел бы я посмотреть на него в наши дни...

Никритину стало вдруг неинтересно с ним. Скучно стало. Какая-то тянущая боль замедлила сердце: опять ошибся, опять делаю не то? Не очень ловко разыграв забывчивость, он хлопнул себя по лбу:

— Черт, забыл! Мне же сегодня бежать на бюро!

Какое бюро, Бердяев не стал выяснять: магическое слово исключало всякие расспросы.

Но назавтра Никритин остыл. «Чистоплюй, неженка!» — ругал он себя. И сам напросился в гости: надо же знать — каков он, Бердяев, дома.

Шумел примус. Остро пахло вареной петрушкой. Никритину показалось, что он вновь попал на теткин двор. Бегала в тесноте ребятня, где-то орал приемник, включенный на полную мощность. Нестерпимо тоскливы сумерки в таких дворах.

Никритин вытер ноги о чистый половичок, лежавший перед дверьми, и шагнул за Бердяевым.

Комната, довольно просторная, казалась тесной: свободным осталось лишь пространство вокруг стола, придвинутого к окну. Высоченная кровать сверкала никелированными шарами и крахмальными наволочками подушек, высящихся как пирамида. Стену возле кровати покрывал ковровый немецкий гобелен фабричной выделки: олени на водопое. Буфет. Комод с целым городком коробочек и флаконов. На стене — фотографии веером. Зеркальный платяной шкаф. Бамбуковая этажерка с невысокой горкой книг. Как случается иногда, Никритину показалось вдруг, что он уже бывал в этой комнате. В этой или подобной ей — так все было стереотипно и знакомо. Даже черные венские стулья с дырочками в сиденьях!.. «Как назвать этот стиль?» — скользнула мысль. Диссонировал с общей обстановкой комнаты лишь телевизор, косо пристроенный в углу.