От реки ощутимо потянуло знобкой сыростью.

— Не простудишься, беглянка? — сказал Никритин. — Оденься.

— Ну, бежала-то я не от тебя... — Она приподнялась с разостланной на земле рубашки Никритина и, вскинув руки, начала прибирать волосы. — От себя... Это — как хирургия, хотя моралистами и не одобряется...

— И ни одной весточки... — Он смотрел, как ночь синела на ее коже. — Я ведь сдуру чуть не изменил тебе.

— Чуть? — Она покосилась на него. — Популярные брошюры советуют больше работать и заниматься спортом — тогда не будет тянуть на клубничку.

— Ты все такой же циник.

— Циник, циник... Я не Сольвейг. Не стала бы ждать сложа руки. Сама бы разыскала и отобрала.

— А с тобой... — Никритин отвел глаза. — Никогда?..

Тата обтянула на себе майку, встряхнула головой и заново начала укладывать рассыпавшиеся волосы.

Что было сказать? Вспомнилось, как всего лишь раз Рэм рискнул обнять ее. Обхватил, молча стал притягивать к себе. Вытянув руки, она уперлась в его плечи, изломила в спокойном недоумении бровь. Видно, это и поразило его — ее взгляд. Не испуганный, не удивленный, а изучающий. Помедлив, он расцепил руки и, красный, смущенный, стукнул себя кулаком по затылку. Тем все и кончилось. Считалось между ними, что ничего не произошло. Но с тех пор — Тата знала — Рэм никому не дал бы ее в обиду.

— Со мной — нет... — сказала она, подчеркнув голосом «со мной». — Пора идти. Поднимайся... Отелло.

...Наутро Тата заглянула в палатку.

— Соседа нет? — повела она глазами на койку Сбройнича и вошла. — Как вы с ним?

— А никак... — Никритин пожал плечами. — Кстати, ты так и не сказала, за что его не любишь. За то, что не заболел полем?

— Вообще не люблю пижонов, не знающих своего дела! — Она прошла в глубь палатки и вдруг резко обернулась: — Постой, что это ты сказал о поле? А-а-а!.. — Она засмеялась. — Думаешь, сама заболела полем, в город не захочу? Это?

— Это... — Никритин мял, не закуривая, сигарету. — Что, не существенно?

— Не знаю... — Она неслышно вздохнула. — Болезни со временем сказываются. Мне здесь нравится. Но и диссертацию же надо писать. Тему я, правда, сменю. И людям польза, и мне ближе. Знакомое на ощупь. «Обводнение аридных зон» — вот как она будет называться. И хватит обо мне, не для того пришла. Показывай свои работы.

— Погоди, — выжидающе взглянул Никритин. — А когда?..

— Мне надо еще месяц пробыть здесь...

— Ну что ж... Останусь и я...

— Только... — Тата опустилась на его раскладушку и, глядя в сторону, докончила: — Не надо, чтобы ребята знали о наших отношениях. Я никого не выделяю — и потому у нас все хорошо. Пусть некоторым кажется, что влюблены в меня. Но это же многие — не один! Так все гораздо проще...

— И это принимаю... — спокойно ответил Никритин.

Тата подняла голову, помолчала.

— Ты меньше стал краснеть... — как-то странно глядя, сказала она. — Хорошо это или плохо?

Она засмеялась: Никритин начинал краснеть.

— Ну, я много чего... стал, — ответил он смущенно и начал выкладывать этюды, бросая их один за другим к ногам Таты.

Тата разглядывала молча, покусывая верхнюю губу. Улыбнулась портрету дяди Кости.

— Как тебе удалось уговорить его позировать?

— Уж удалось...

— Да, ты много чего... стал... — сказала она наконец, отложив пейзажные этюды. — Ни парсун, ни стронциевого неба.

Тата встала и подошла к нему. Обвила руками шею. Запустила тонкие шевелящиеся пальцы в волосы на затылке и, притянув его голову к себе, постукала лбом в лоб.

— Лекса ты... — сказала она. — Лекса моя несуразная...

Дни и тянулись, и мчались — смотря по тому, появлялась Тата или исчезала. Последние дни сентября...

Никритин продолжал работать. Теперь все больше карандашом, совершенствуясь в рисунке. Краски, захваченные из города, были на исходе. И картонов с этюдами стало так много, что Никритин выпросил разбитые ящики и, сколотив футляры, упаковал их. Во всяком случае, было с чем вернуться!..

Приезжала Тата. На стареньком «козлике», которым сама правила в дальних поездках.

— Давай удерем!.. — заговорщицки приблизив глаза, говорила она, когда заканчивала дела в конторе.

— Как в городе? — смеялся Никритин.

...И мчалась машина — мимо причала, к которому свозили гравий и щебень из каменных карьеров.

— Куда его столько? — удивлялся Никритин.

— Для головного сооружения. Вода — она здесь всем нужна. — Тата напряженно вглядывалась вперед, сквозь сплошную — до неба — завесу пыли. Земля превратилась в мягкий пухляк под колесами самосвалов.