— Продолжайте, Иван Савельевич, — сказал Бурцев, с бешенством глядя на растерявшегося Чугая.

— Я что хочу сказать... — Акимов снова разгладил усы, пряча в них усмешку. — В старое время нас, инструментальщиков, слесарей-лекальщиков, было — по пальцам сосчитать... Но опять же, какой это был народ, — кудесники! Взять, скажем, плитки Иогансона... От века из Швеции ввозили их. Каждая плиточка — на вес золота. И ведь драли, сучьи дети, — потому — секрета ихнего никто не знал. Да-а... покуда не взялся за дело золотой человек, мастер божьей милостью — Кушников, Николай Васильевич. «Как-так, — думает, — прежде, до революции, с нас драли шведы, теперь опять же дерут». Стал доискиваться секрета, да и нашел. Да... Собрал мастеров, — кривой Левша у них в подмастерьях бы ходил, — нас, молодых лекальщиков, набрал, поставил артель на Петроградской стороне — «Красный инструментальщик»... Да-а... Стали работать. Сказать артистически, так у скрипача пальцы пришлись бы грубыми для той работы!.. На чугунную доску-притир насыпали абразивный порошок — и плиточкой, полегонечку, туда-сюда, туда-сюда... Подвигал, поставил под микроскоп, посмотрел — опять двигай. Снимать-то надо сотки микрона!.. Опять же, чуть задумался, нажал сильней — каюк! Либо совсем запорол — не липнут плиточки друг к дружке, либо — точность не та, в низший разряд пошла плитка. Да-а... Флигелек маленький, темный, холодный... Денег имели всего-ничего, не то и свои докладывали, а вот — работали... — Акимов снял запотевшие очки, протер их платком, степенно водрузил на место и взглянул на собравшихся в цехе. — Я что хочу сказать, — повторил он, подняв желтый от табака палец. — Какой интерес имели те мастера? Корысть?.. Нет, товарищи мои милые, имели они свою рабочую гордость! Да-а!.. Присказку имели — «держу марку!». Слышу — и нынче иной молодой сбрякнет то самое, да ядрышка слов, видать, не раскусил... Извиняйте старика, разбрехался... А о новом станке скажу: не честь нам опускаться до низшего разряда, гордость рабочую надо блюсти... держать марку!..

В цехе зааплодировали, зашумели: «Правильно, Савельич!..» Акимов, сняв очки, уложил их в футляр и степенно, по-стариковски, пошел на свое место.

— Слыхал старую гвардию? — наклонился Бурцев к Муслиму. — А мы сидели размазывали...

— Слыхал, слыхал... — заворчал тот. — Не спеши, э... Это одна ладонь, послушаем, как об нее другая ладонь хлопнет...

Шум в цехе продолжался. Стали возникать водовороты отдельных споров. Бурцев взглянул на Чугая и знаками предложил ему вести собрание. Тот с готовностью вскочил, затряс колокольчиком.

— Кстати, где Таланов? — спросил Бурцев, вновь наклоняясь к Муслиму. — Я что-то не вижу его...

— Выступил и уехал, — ответил Муслим. — Заболел, э... Печень...

— Все свое тянул? — поинтересовался Бурцев.

— У перепелки одна песня... — кивнул Муслим.

— Попрошу организованно!.. — взвыл Чугай. — Кто хочет? Вы, Коршунов? Давайте...

У стола, теребя кепку, остановился слесарь-сборщик Коршунов. Синяя майка-безрукавка рельефно обтягивала его мускулистую грудь.

— Товарищи, что же это получается? — начал он ломким металлическим голосом, склонив лобастую голову и полуобернувшись к столу. — Я конечно, полностью согласен с Иваном Савельичем... Но пусть и руководство войдет в положение!.. Чугай говорит: шкурники. А что, мы из премий капиталы копим? Знает ли Чугай — сколько людей по частным квартирам живет, по двести — триста рубликов выкладывают?.. Вот куда идут те премии. А возьмем наш новый дом, в который можно бы многих вселить... Второй год пишем в коллективном договоре: «Дом должен быть закончен». Что же на деле? Спросите сегодня у Чугая, он скажет: «Нет железа для крыши». А где оно, то железо, когда я сам сгружал его?.. — В наступившей тишине Коршунов обернулся к Чугаю: — Где оно?..

Чугай заерзал на месте и с беспокойством взглянул на Бурцева.

— Отвечайте, вас же спрашивают, — кивнул Бурцев.

— Да я что же... по согласованию... — невнятно произнес Чугай. — Пусть товарищ Кахно объяснит... Он больше в курсе...

— Товарищ Кахно!.. — Бурцев привстал и огляделся.

Соскочив с высокого верстака, Кахно подошел и, заложив руки за спину, обернулся лицом к цеху.

— Вас интересует знать — где железо? — сказал он, иронически щуря глаза. — А меня интересует знать — кто тут молился на Гармашева?.. Что? Нет таких?..

Рабочие, знакомые с пряным языком снабженца, оживленно задвигались. Кахно выжидательно взглядывал на лица тех, кто сидел поближе, и слегка покачивался с пяток на носки.

— Так падают кумиры... — сказал он наконец. — А сколько было премий, сколько улыбок... Нажимай на план — и будет красивая жизнь, Гармашев ни в чем не откажет... Божественно!.. В прошлую зиму он узнал — рабочих интересует картошка. Кахно, приказал он, обменяй в колхозе!.. Что же вы хотите — Кахно обменял. Баш на баш... Вы кушали не картошку, вы кушали железо.

Воцарилась изумленная тишина. Кахно выждал с минуту и, как актер, покидающий сцену, широким шагом вернулся на место. Наконец послышался чей-то смущенный смех, затем засмеялись еще некоторые. В возросшем шуме мешались веселые и возмущенные голоса:

— Безобразие!..

— Здорово! Выходит — крышу сами слопали!..

— Ай да Семен Михайлович! Ай да добрый человек!..

Коршунов отчаянно махнул рукой и пошел по проходу, сопровождаемый шлепками и шутливыми возгласами.

Бурцеву смутно помнилось, что в записях Вечесловой упоминалось о картофеле. Но тогда он просто не обратил внимания на подобную мелочь, и подробности возмутительной истории остались ему неизвестными. Его и покоробила и рассмешила вызывающая речь снабженца. Но, пожалуй, Кахно, сам того не подозревая, попал сейчас в точку: никто не мог бы красочней представить «стиль Гармашева».

Бурцев чувствовал, что наступил решающий момент. Следовало закрепить наступившую перемену в настроениях. Мысль, мелькнувшая во время рассказа Коршунова о новом доме, вернулась снова, и Бурцева вдруг осенило. Он вынул из кармана документ, который передала ему Вечеслова, бегло просмотрел его и сунул обратно.

Бурцев встал и поднял руки, призывая к тишине.

— Товарищи! — сказал он громко. — Железо будет в ближайшие дни. Обещаю вам!..

Последние слова его потонули в возродившемся вихре восторженных голосов.