– Ловко, - сказал представитель штаба.
– Как лошадь.

Это были первые его слова за весь поход.

Комиссар шумно выдохнул воздух и ушел на другое крыло мостика. Потом вернулся и, остановившись позади Сейберта, резко за плечо повернул его лицом к себе:

– Думаешь, стрелял бы тебя?

– Определенно. Ты из прытких.
– Сейберт отвечал весело и звонко. Он имел все основания веселиться. Комиссар усмехнулся:

– Не прытче тебя, пожалуй. Это верно, что пристрелил бы. Наверняка шел или на бога?

– На бога.

– Вот сволочь!
– И комиссар протянул руку.

16

Берег был низкий, открытый и совершенно пустой.

– Товарищ Горбов, куда ваши белые девались?
– Сейберт, с фуражкой на затылке, широко раздвинутыми локтями и биноклем вплотную к глазам, стоял на перекрытии ходовой рубки.

– Куда-то девались!- задрав бородку, крикнул представитель штаба. Позавчера были здесь. Их видела наша кавалерия.

Сейберт присел и легко соскочил на мостик.

– Какая такая кавалерия?

– Всякая, - улыбнулся Горбов.
– Собрали разных лошадей и сели на них верхом. Я тоже попробовал, но мне не нравится. Эти лошади сверху ужасно узкие.

– Знаю, - вмешался комиссар.
– Сам ездил.

– Правильно, - поддержал Сейберт.
– Все мы ездили и мечтаем ездить. У моряков это обязательная страсть.

– Конные матросы прекрасны, как памятники, - серьезно заметил Горбов.

Сейберт хотел рассмеяться, но вдруг насторожился.

Рев, все время казавшийся ему ревом вентилятора, на самом деле был чем-то другим. Звук был выше и шел* со стороны.

– Аэроплан!
– крикнул комиссар. Аэроплан летел с носа. Серый сквозь серый дождь, он летел прямо навстречу и очень низко.

– Своих аэропланов у нас нет, - прищурившись, сказал Горбов.
– Белые много летают, но сбрасывают только прокламации. Дурачье... Сейчас, наверное, то же будет.

Первая же "прокламация" легла в нескольких саженях от борта, глухо рванула и огромным всплеском захлестнула мостик. Две следующие разорвались с другого борта. На корме один раз глухо выстрелила винтовка, но аэроплан уже скрылся в мутном небе.

– Скотина, - сконфуженно отряхиваясь, пробормотал Горбов.

– Неплохая пропаганда, - отозвался Сейберт.
– Артиллерист! Наладь взвод с винтовками. Все же лучше, чем ничего.

Но звук, постепенно сужаясь, ушел в высоту, и аэроплан не вернулся.

17

Если донки забьет песком, их непременно нужно чистить. Когда они разобраны - нечем питать котлы. Приходится прекращать пары.

Не найдя белых и засорив донки, "Достойный" стал у пристани с правого берега. Неприятель на правом берегу маловероятен, - можно несколько часов отстояться.

Все вместе обедали в кают-компании, и обед был налаженный.

Только Шаховской все время катал хлебные шарики и косился на артиллериста. Слишком раскормлен был артиллерист.

Подавал минер Красиков. За временной ненадобностью торпедных аппаратов команда назначила его вестовым в кают-компанию.

Со второй порцией супа он принес новость:

– Товарищ командир, кавалерия какая-то по берегу едет.

– Наверное, наши, - вставая, сказал Горбов и коркой хлеба обтер губы. Пойдем полюбуемся.

Все встали и пошли на мостик, потому что с мостика виднее.

Кавалерия двигалась развернутым строем по открытой поляне. Сперва не торопилась, но, приближаясь, прибавила ходу. Шла нестройно, но весело.

– Кустарные гусары, - улыбнулся Сейберт.
– Фасон давят.

– Погоны!
– не своим голосом крикнул Головачев и, огромным телом перебросившись через поручень, прыгнул вперед.

– Пулемет!
– скомандовал Сейберт, но на третьем выстреле пулемет захлебнулся.

"Пулеметы на судах - украшение. О них не думают. А теперь нужно наладить...".

– Головачев!
– крикнул Сейберт, но ответила носовая семидесятипяти.

Снаряд заревел и разорвался в лесу. Второй пришелся прямо по лаве. Били беглым огнем, и разрывов нельзя было отличить от выстрелов. Черным дымом и черными клочьями земли рвали летящую дугу всадников.

– Фугасными на сто сажен! С ума сойти! Сейберт вдруг расхохотался и закричал в ухо комиссару:

– Не состоится!

Кавалерия летела вперед и, кажется, кричала "ура", Орудие замолчало немыслимо бить в упор. С палубы нестройно хлопали винтовки, и комиссар, выпустив все пули из нагана, медленно его перезаряжал.