Поль инстинктивно потянулся к отцовской руке, но полковник отдернул руку.

– Ты слишком большой, чтобы держаться за руку, – даже не взглянув на сына, бросил Жюль.

Мальчик опустил руку и почувствовал, как покраснело его лицо. Возбуждение утра сменилось ощущением, что отец действительно уезжает на войну. И это только начало другой жизни, в которую ему предстоит погрузиться. Отец уезжает. Поль не увидит его, возможно, долгое время. Поль не знал, сколько длятся войны. Он спросил Муссу, но тот тоже не знал и предложил спросить Гаскона, который обычно знал все. Но Гаскон лишь пожал плечами:

– Столько, сколько понадобится.

Поль чувствовал комок в горле. Жаль, что нельзя поехать вместе с отцом.

Элизабет стояла рядом с Жюлем. Ее лицо было спокойным, без тени напряжения. Она давно перестала волноваться о том, что муж может погибнуть в сражении. Она настолько уверилась в его маршальском будущем, что смерти придется отойти в сторону, пропустив вперед судьбу. Нынешняя война виделась Элизабет благословением. Именно это ей и требовалось… им обоим. Война потрясающе ускоряла продвижение по службе. Она говорила au revoir [26] полковнику, а встречать будет генерала. Она улыбнулась мужу, готовому подняться в вагон:

– Жюль, я уверена, что ты привезешь нам доблестную победу.

Жюль сдержанно поцеловал ее в щеки. Проявление чувств на публике вызывало у него неловкость.

– Я напишу, когда обстоятельства позволят, – сказал он.

– Дядя Жюль, убей как можно больше пруссаков! – воскликнул Мусса.

Жюль махнул племяннику и уже собирался поставить ногу на ступеньку вагона, когда к нему подбежал Поль:

– Отец, подожди! Я забыл! Я сделал тебе подарок!

Улыбаясь во весь рот, Поль протянул отцу фигурку, вырезанную из дубовой дощечки, грубую, но узнаваемую. Игрушечного солдатика. Одна рука у него отломалась, поэтому Поль разыскал прутик и превратил в винтовку со штыком, приклеив на место отсутствующей руки. Он нарисовал солдатику лицо и пуговицы на мундире, а из скорлупы грецкого ореха сделал шапку. Деревянный воин слегка улыбался.

Жюль повертел солдатика в руках. Подарок сына глубоко тронул его; он догадывался, сколько времени ушло у Поля на эту поделку. Однако лицо Жюля осталось бесстрастным. С таким же лицом он обычно проверял состояние сабли, отполированной сыном.

– Твой солдатик покалечен, – сказал Жюль. – И наши солдаты не носят таких шапок. Тебе надо быть внимательнее. – Он опустил солдатика в карман мундира. – Ладно. Сделай другого, поаккуратнее.

Повернувшись, Жюль скрылся в вагоне.

– Через неделю мы переправимся на другой берег Рейна, а через две будем в Берлине, – с уверенностью предсказывал Жюль, когда еще находился в Париже.

Такова была скорость продвижения французской армии во всех войнах, которые вела Франция последние двести лет. Но не в этот раз и не в войне с Пруссией. Известия с фронта вызывали отчаяние. Число поражений нарастало с ошеломляющей быстротой. Ожидавшегося вторжения в Пруссию так и не произошло. Задержки и нерешительность парализовали французскую армию, а в это время прусские войска и артиллерия хлынули во французские области Эльзас и Лотарингию. За скромной победой французов под Саарбрюккеном последовала стремительная череда унизительных поражений в Форбаке, Вёрте и Висамбуре. Страдая от телесных недугов, Наполеон III передал всю полноту командования маршалу Базену, армия которого оказалась запертой в городе-крепости Меце близ прусской границы. Пруссаки окружили город, взяв в железные тиски, перерезали телеграфные провода и стали сооружать временную железную дорогу, чтобы облегчить переброску войск для осады. А она, по всем расчетам, ожидалась длительной.

Французские войска оставляли одну линию обороны за другой: сначала позиции на реке Саар, затем на Мозеле и далее на Маасе. Нанси они сдали без боя четверым прусским солдатам. Оборона перевалов в Вогезах тоже пала. Страсбург был изрешечен вражеской артиллерией, Туль находился под осадой. В Живоне французские войска охватила паника от одного только вида надвигающегося противника, и они разбежались, попрятавшись по лесам. Части, находившееся в Гравелоте, оказались храбрее. Они подали сигнал к бою, стояли до конца и погибли. Над Францией разверзлись небеса, и в этой буре все громы и молнии принадлежали пруссакам, а дождь целиком состоял из французской крови.

Так было везде. За поражением следовала катастрофа. Кончилось тем, что Третья армия под командованием прусского крон-принца погнала войска генерала Мак-Магона вглубь французской территории, угрожая ударить по Парижу. Измученная, голодная и ошеломленная случившимся, армия Мак-Магона отступила к Шалону.

Жюлю не было свойственно погружаться в донесения о неудачах и отступлениях. В невзгодах он всегда черпал силу, а поражение придавало ему решимости. Он находился в составе четырех корпусов новой армии, насчитывающих сто сорок тысяч солдат, и двигался на соединение с силами маршала Базена, успевшего передать по телеграфу свое намерение прорвать осаду Меца.

Ей-богу, Франция еще покажет этим пруссакам.

Покажет всему миру.

И хотя у Жюля был повод для оптимизма, его настроение оставалось мрачным. Происходили крупные сражения, тысячи солдат отдавали свои жизни, а его сабля дремала в ножнах, пистолет сверкал чистотой, и он ни разу не вынул из чехла винтовку. Он пока не видел ни одного пруссака, даже пленного. Вместо этого его полк переместили в тыл новой армии, где его солдаты ловили мародеров и поджигали французские склады, чтобы те не достались врагу. То и другое лишь отупляло солдат, понижая их боевой дух.