«Быть взрослым - значит быть грустным», - мрачно шутила Богданова, по утрам выталкивая себя из-под одеяла в ненавистный офис. Свою жизнь она привыкла считать обреченно обычной: хорошая школа с английским уклоном (и кому он теперь нужен?), универ - обязательно со специальностью на перспективу, чтобы потом легко было куда-нибудь приткнуться («и заработать на кусок хлеба»), работа с девяти до шести, как у всех - добраться можно без пересадок, и на том спасибо.

Единственным признаком отклонения от нормы - раньше - Анька считала только свою любовь к ею же придуманным тестам, когда она, попеременно применяла к себе и окружающим те или иные обстоятельства.

«Кто ты из европейских столиц?»– темы всплывали в сознании из ниоткуда и часто не подчинялись никакой логике, однако ответы на них, наоборот, казались Аньке до боли логичными. Так, отвечая на вопрос про столицы, себя она всегда сравнивала с Минском. Все ее знакомые, побывавшие там, на вопрос: «Как вам город?» - обычно отвечали: «Очень чисто и аккуратно», и в переносном смысле именно такой была Анька: опрятной, всегда собранной, тихой и исполнительной.

Маму еще с детства Анька сравнивала с Парижем. Казалось, что только этот город - шелестящий недоступными круассанами (Богданова росла плотной девочкой, поэтому все мучное было под запретом), переливающийся огнями Эйфелевой башни, такой модный и немного неприступный - мог быть достоин ее мамы.

Про папу Аня рано поняла, что он был Женевой - сдержанным и молчаливым городом Швейцарии, обеспеченным, но не таким роскошным, как Франция, несмотря на близкое соседство. Точно как Швейцария, папа ловко избегал семейных конфликтов и умел держать нейтралитет - по крайней мере, всегда, когда мама была недовольна и повышала голос, отец тихо выходил из комнаты или молча продолжал читать газету. В паузах между громкими репликами (кричала мама в основном на дочь, но иногда просто для настроения, «в мир»), слышался шелест страниц. В такие моменты Анька особенно остро понимала, что в рамках их семейных противостояний бесполезно обращаться даже в европейский суд по правам человека, мама все равно будет права.

Любовь играть «в вопросики» появилась у Богдановой еще до школы и заметно ее развлекала, пока она не стала постарше и не начала считать эту привычку сначала дурацкой, а потом, годам к двадцати, и вовсе постыдной.

Глупые тесты из головы она старалась заглушать «цифрами» - сначала в универе, потом на работе. Цифры встречали ее каждое утро в уютном, но ненавистном офисе на Юго-Западе, они заполняли собой экран компьютера, пересыпались из одного столбца Excel в другой до рези в глазах и часто под вечер не слушались девушку и не хотели сходиться. Работа младшего бухгалтера - ответственная, но неблагодарная.

– Зато перспективная, - настаивала мама по телефону в те вечера, когда прошедший день казался особенно невыносимым.

«Не перспективная, а тошнотворная», - думала про себя Анька, но продолжала вставать по будильнику каждое утро.

Тяжелее всего было перед новогодними праздниками. Подготовка годовой отчетности начиналась еще в конце ноября, и тогда, казалось, весь офис вставал на уши. На Богдановой был сбор документов со всех отделов и сводка промежуточных таблиц баланса, которые она направляла в «святая святых» - старшему бухгалтеру Полине Андреевне, женщине с говорящей фамилией Душегуб.

Полина Андреевна была человеком корпулентным и властным - вероятно, благодаря этим двум качествам заседала она в отдельном кабинете, напротив комнатушки финансового отдела, где ютилась младший бухгалтер Богданова. Наверное, только разделявший их коридор спасал Аньку в обычные дни года. Однако в периоды сдачи отчетности Душегуб любила врываться в ее с коллегами скромную обитель, блокируя телом спасительную дверь и почти сбивая бегонии, расставленные на полках, а затем нависать над сотрудницами отдела, выискивая ошибки прямо на мониторе, и раздавая нелестные комментарии об их расторопности.

Конечно, работать в такой атмосфере, а, тем более, успеть сдать что-то вовремя, было невозможно. Богданова и не успевала. Обычно к середине декабря тумблер ее отчаяния был выкручен на максимум, а стоило в городе появиться первым новогодним украшениям - гирляндам, огонькам, бесконечным полкам с шарами и игрушками в супермаркете, - как перед ее глазами вставал плотный и решительный торс Душегуб и полночные бдения в кабинете над таблицами в невыносимых попытках свести очередной отчет.

А потом в жизни Богдановой появилась мишура. И все стало гораздо хуже.

***

Первый раз Аньку вырвало мишурой три года назад. Это случилось ровно в полночь, под куранты.

Праздник в тот год приехали отмечать на «фамильную», как ее обычно назвал папа, дачу. За столом было шумно и людно, из Европы, тогда это было еще запросто, прилетел мамин брат с женой, и по кругу гуляла нарядная, с картинкой из яблок на боку, бутылка шнапса. Сама Анька сидела с лицом таким же кислым, как яблоки на этикетке. Отчеты в тот год ее совсем доконали, и силы для общения с родными она выдавливала из себя, как зубную пасту из тюбика, который почти закончился.