Я нашла на кухне большой пустой мешок и вошла в спальню Руби-Элис, чтобы собрать для нее какой-нибудь одежды. В этой комнате вещей было немного и царил порядок, но цвет, как и во всем доме, преобладал розовый. Я сняла с крючка на стене два зеленых свитера и вязаную шапку и положила их в мешок. Ощущая себя мародером, выдвинула ящик комода в поисках чего-то, что может пригодиться, – возможно, ночной рубашки или нижнего белья. Но вместо этого наткнулась на странную коллекцию предметов, аккуратно разложенных одним слоем, как в музейной витрине: ручное зеркальце из слоновой кости, пяльцы для вышивания, серебряные карманные часы, курительная трубка из красного дерева, катушка для спиннинга, куколка в муслиновом платье с раскрашенным фарфоровым лицом, два золотых обручальных кольца, связанных вместе бечевкой. Все вещи были старые и потертые, но начищенные до блеска и ничуть не запылившиеся, и, судя по эпохе, к которой их можно было отнести, все это были реликвии, принадлежавшие, как я догадалась, членам семьи Руби-Элис, которых она потеряла всех разом во время эпидемии испанки. Я не могла прочесть историю, которую рассказывали эти предметы: например, кому принадлежали обручальные кольца – ее родителям или ей самой, а кто был хозяйкой куклы – сестра, кузина или дочка? – и поняла лишь одно: эта история – о любви и печали, которая оказалась настолько огромна, что Руби-Элис с ней не справилась.

Я задвинула ящик с чувством вины из-за того, что нарушаю личные границы. Стянула с постели два розовых лоскутных одеяла, а в гостиной бросила в мешок несколько фигурок с полок и вернулась к машине. Старушка снова уснула, прижимая к себе одну из собак. Ни та, ни другая даже не пошевелились, когда я завела грузовик и довезла всех нас до дома.

Устроенная в бывшей комнате Ога в окружении своих вещей и свернувшихся клубочком собак, старая женщина, кажется, восприняла переезд довольно благодушно. Большую часть времени она мирно спала и принимала пищу, которую я подносила к ее губам. Мне было радостно от того, что во дворе снуют куры и мне снова есть о ком заботиться.

Грини и несколько старшекурсников приехали две недели спустя, выгрузили из машины разнообразные хитроумные приборы и сразу же приступили к работе. Несколько недель они собирали сведения. Я, по большей части, просто старалась не путаться под ногами, разве что отвечала на вопросы, угощала только что законсервированными персиками и, когда начало холодать, стала приносить им кофейники с горячим кофе и обувную коробку, полную кружек. К первому декабрьскому снегу у Грини созрел план. Мы найдем участок земли за западной частью Лосиных гор, в плодородной долине Северного Притока, посвятим зиму подготовке новой почвы, похожей на жирный глинистый грунт нашей фермы, а с наступлением весны станем выкапывать деревья ковшом и одно за другим перевозить на новое место. План казался невозможным, но не более невозможным, чем то, о чем когда-то размечтался мой дед, – любил напоминать мне Грини, к тому же ему удалось выбить университетский грант, который поможет нам все это оплатить.

– Это ведь с самого начала были не простые персики, а волшебные, – ободряюще говорил он.

А потом морщил лоб, как ученый, который на самом-то деле не верит ни в какое волшебство.

Я приготовилась к последней своей зиме в Айоле. Спокойный снег волнами просыпался на ферму, будто кто-то просеивал над нами муку, приглушая все сущее и призывая к отдыху. Я была рада спокойствию и погружалась в тихие дни. Близились перемены. Набирая номер телефона риелтора, чтобы без предварительного осмотра внести деньги за землю, которую Грини нашел для меня рядом с городком Паония, я уже понимала, что к весне придется собрать все силы, которые есть.

Следующей моей задачей было разобрать, предмет за предметом, всю свою прежнюю жизнь и решить, какие ее части отправятся на новое место вместе со мной. Я притащила из сарая корзины для фруктов и поставила их в углу салона рядом со стопкой чистых белых тряпок. Каждый вечер, покормив Руби-Элис и загнав на ночь в дом собак, я усаживалась на золотом диване среди вещей своей семьи и пыталась паковаться к отъезду.

Я часто вспоминала чиновника, который во время второго своего визита сидел на этом же самом диване и, набросив ногу на ногу и изящно уложив на колено гладкие руки, информировал меня о том, что все вещи, оставленные здесь, будут либо проданы с аукциона, либо сожжены, либо затоплены. Я тогда отвернулась от его горящих синих глаз и обвела салон медленным взглядом. Мама кропотливо работала над каждым безупречным стежком муслиновых подушек и вышивок в рамках; на высокой белой полке была выставлена ее коллекция фарфоровых крестов; на придвинутом к дивану дубовом столике стояла на белой салфеточке ее любимая бледно-голубая ваза. Папа был в сияющем каштановом радиоприемнике, который принес домой вопреки маминой воле, Кэл – в самодельной шахматной доске, Вивиан – в ее любимом кресле. Я покачала головой и заверила чиновника, что я не оставлю здесь ничего.

– Распишитесь, пожалуйста, вот тут, – сказал он и, протягивая мне очередной документ, указал на пустую черную черту в самому низу и добавил со скептической улыбкой: – На всякий случай.

Я закатила глаза в ответ на абсурдность его допущения и расписалась.

Только вот теперь, притащив из сарая корзины, я никак не могла начать паковаться. Я пыталась. Но диван без маминых подушек и приставной столик без голубой вазы на нем выглядели чудовищно нелепо, поэтому я все вернула на место. Радио не работало уже много лет. В шахматной доске был не только Кэл, но и Сет, и забрать с собой одного из мальчиков означало бы забрать и второго. Кресло Вивиан было чудовищно неудобным. Тогда – мамино бюро, – подумала я, но, когда осторожно приподняла крышку, обнаружила, что оно так и остается до сих пор полностью маминым, с безупречным порядком внутри. Вечер за вечером разжигала я огонь в дровяной печи и потом сидела у окна салона, глядя на падающий снег. Я говорила себе, что просто еще слишком рано паковаться. Вот придет весна, и силы сразу найдутся.

1955

Февральское утро выдалось ясным и свежим. После завтрака я помогла Руби-Элис подняться с постели и проводила ее в туалет, а потом подвела, поддерживая под дряхлый локоть, к креслу у окна. Что бы ни выражалось на ее лице раньше, теперь эмоций стало совсем не разобрать, но, думаю, ей доставляло удовольствие смотреть вдаль на сверкающий, будто алмазная россыпь, снег и темно-голубое небо. Я расчесывала ее жидкие волосы. Она протягивала ко мне трясущуюся руку и возила невесомыми кончиками пальцев по моему запястью в знак нашей странной маленькой дружбы – единственного, что отделяло нас от полного одиночества.

Немного позже я кормила Руби-Элис овсянкой с медом, а потом снова устраивала ее среди лоскутных одеял – вздремнуть. А сама натягивала зимние ботинки и синее шерстяное пальто и ненадолго отправлялась в город. Я заходила всего в два магазина – в “Чапмен” за кое-какими продуктами, в “Джерниган” за новым топорищем – и сразу домой. За дружеской болтовней я там точно не задержусь. Уже многие месяцы наибольшее, на что я могла рассчитывать в общении с земляками, это их вымученно-вежливый кивок. Сначала они ополчились на меня за то, что я продала свою землю, а уж когда прошли слухи о том, будто я и Руби-Элис заставила принять предложение властей и забрала всю ее выручку себе, я стала в городе настоящим изгоем. На самом деле я ни разу не разговаривала с Руби-Элис ни про плотину, ни про предложения о выкупе земель: я полагала, что в тот день, когда она умрет, ей пригодится лишь одно богатство – душевный покой.