Я брела по длинной подъездной дороге, и зимний воздух, обычно резкий, как хруст, сейчас, задобренный солнцем, ощущался в легких гладким и мягким. Снег сиял так ярко, что это было похоже на волшебство. Скворцы щебетали и носились среди голых тополей – верный признак приближающейся весны. Проходя мимо участка Руби-Элис, я вспомнила уют этого маленького домика в соснах, где я впервые узнала объятия Уила и где Руби-Элис выхаживала меня после того, как я спустилась с гор Биг-Блю. Меня охватила тоска по всему, что мне предстояло покинуть, по ничего не подозревающему пейзажу, который жил себе, как и раньше, а на самом деле был обречен на скорую гибель. Впрочем, чем ближе я подходила к городу, тем ярче осознавала, сколько же в этом городе было жестокого невежества, ведь некоторые из местных жителей всерьез полагали, что одинокая старуха – это дьявол, а красивый смуглый мальчик – преступник и негодяй. Теперь точно такая же злоба, основанная на ошибочных суждениях, была направлена и против меня, и никакой ностальгии не хватило бы, чтобы мне захотелось остаться. Я прошла по Мейн-стрит и поднялась по ступенькам в магазин Чапмена, размышляя о том, как в один прекрасный день уеду отсюда.

Пока я стояла у входа и расстегивала пуговицы на пальто, мистер Чапмен через головы посетителей, сидящих у прилавка с деликатесами, бросил на меня взгляд, исполненный прохладного безразличия. Плевать. Даже когда посетители крутанулись на своих табуретах и я оказалась лицом к лицу с Милли и Мэтью Данлэпами, я все равно сохраняла присутствие духа и не собиралась обращать внимание на то, что они там собираются сказать.

Я сдержалась, чтобы не закатить глаза к потолку, когда Милли сладким голосом пропела мое имя:

– Ну надо же, Торрррри Нэээээш.

В ту осень Данлэпы присылали мне работников из ночлежки – они делали это в каждый урожай с тех пор, как умер папа, но после того, как по городу распространилась новость о том, что я продала землю, перестали делать заказы и к нашему ларьку тоже больше не приезжали.

– Мэм, – откликнулась я, а потом кивнула Мэтью, но он тут же резко отвернулся.

– О, ну что ты, какая “мэм”! Милли, девочка моя, просто Милли, – проговорила она, поднялась с табурета и надвинулась на меня со скоростью падающего дерева, от которого не успеваешь отбежать. – Сколько лет, сколько зи-и-им?! – Она схватила меня за плечи, еще чуть-чуть и обняла бы. – Ты смотри, какая! Чтоб мне сгореть!

Ее круглое лицо было теперь все в морщинах и до того бледное, что напоминало кочан капусты, но прищуренные полумесяцем карие глаза по-прежнему вводили в заблуждение, придавая ей безобидный вид. Я уже давно научилась не доверять этим ее глазам и певуче-дружескому тону. Прошло почти семь лет с того ужасного утра на кухне в ночлежке, когда она с внезапным отвращением отреагировала на мой вопрос про мальчика, которого она назвала “грязным краснокожим”, но я помнила все, как будто это произошло вчера. Увидев эту чрезмерно приветливую улыбку на входе в магазинчик, я вспомнила, почему, если не считать минимума общения, необходимого для дела, я столько лет старалась держаться от Милли подальше.

Она спросила, хорошо ли прошел сбор урожая, явно ожидая благодарности за то, что присылала мне работников, и я тут же ее поблагодарила. Потом она затараторила о погоде и прочей ерунде, и я стала придумывать, как бы убежать.

Пока я ломала голову, Милли вдруг просияла в широченной улыбке и сказала:

– И боже-боже, представляю себе, какая это радость – снова свидеться с братом.

Я взглянула на нее так растерянно, будто получила пощечину.

– Что? – спросила я.

Я прекрасно расслышала и с первого раза, но слова из ушей провалились прямиком куда-то в желудок, минуя мозг.

– Ну, с Сетом свидеться, – повторила она. – Какая радость для вас обоих.

И она погладила меня по руке, как игривый котенок.

Я уже много лет не слышала, чтобы кто-нибудь произносил имя моего брата. Я предполагала, что жители города стерли Сета из общей памяти, – точно так же, как в Айоле никогда не говорят о неурожайном годе или о несчастном случае из-за халатного обращения с комбайном – оберегая себя от позора и новых несчастий.

– Мы с Мэтти так удивились, когда услышали: Сет-то, оказывается, понятия не имел, что ты взяла деньги у этих людей из правительства, ну и вроде как половина ведь должна была ему достаться, вот ведь оно как, – договорила она и еще больше прищурила свои глазки-полумесяцы.

– Сет… – прохрипела я, чувствуя, как это имя обжигает мне горло, – он в Калифорнии.

– Ой боже-боже, да как же, – закудахтала она, снова коснувшись меня своей кошачьей лапкой и в явном изумлении от моей глупости. – Какое-то время он был… где-то рядом с Фресно, кажется, так он сказал… но теперь уж, считай, год как в Монтроузе. К западу от города. Работает на кукурузных полях. Мы там его иногда встречаем на аукционе, а несколько дней назад видели после кино. Конечно, он не больно-то разговорчив. Ну, ты же знаешь Сета.

Произнеся последнюю фразу, она умолкла, любуясь произведенным эффектом.

Да, я знаю Сета, – хотелось мне плюнуть ей в лицо.

– Мы с ним остановились поболтать, и не знаю даже, что больше огорчило бедного парня, – продолжала Милли со все более жуткой слащавостью, – то, что ты продала землю, или что привела в дом эту безумную старуху Экерс, которую тоже заставила все продать. – Она безжалостно помедлила, а потом пожала плечами. – Но он сказал, что заглянет к тебе, так что, видимо, вы уже все обсудили.