Когда кончик полумесяца скрылся за горизонтом и по черному небу рассыпались звезды, я опустилась на колени в мокрую траву и попросила у земли благословения. Я хотела устроить здесь свой дом – для себя и для деревьев. В обмен на это я поклялась, что буду любить это место и заботиться об этом куске земли до конца своих дней. Дожидаясь какого-нибудь ответа, я торопливо прибавила к своей просьбе то, чего хотела больше всего на свете, но прежде никогда еще не позволяла себе в этом признаться: чтобы, если когда-нибудь – по мановению чуда или по велению судьбы – мой сын ко мне вернется, мы вместе с этой землей смогли его вскормить и научить его, что не все места на свете одинаковы и что этот маленький лоскут огромного и незнакомого мира – то место, где нас считают за своих.

И в тот же миг все ночные звуки, которые было притихли, как только я шагнула в темноту, возобновились – и пение сверчка, и стрекот кузнечиков, и крики квакши из мокрого тростника, и глухой оклик совы вдалеке, – и вот, поднявшись на ноги, я решила, что этот дружный хор – знак согласия на мое предложение или, по крайней мере, он означает “может быть”.

Громкий стук в дверь и лай собак рывком выдернули меня из крепкого сна. Спросонок я не сразу смогла встать с дивана и сообразить, где находится дверь. Зеркал я пока нигде не повесила, но я и без зеркала знала, что после такой безумной ночи выгляжу ужасно. Я протерла припухшие глаза и подхватила волосы заколкой, после чего подошла к двери, но тут, осознав, что на мне по-прежнему ночная рубашка с двумя въевшимися травяными пятнами на коленях, поспешила обратно – торопливо натянуть штаны и свитер, которые накануне оставила на полу. Когда я открыла дверь, яркое утреннее солнце взорвалось у меня перед носом, как праздничная петарда. Я поморщилась и прищурившись вгляделась в высокую темную тень на пороге.

– Мисс Нэш? – спросил баритон, по которому я узнала своего риелтора, – я часто говорила с ним по телефону, и он присылал мне на подпись бумаги, но лично мы никогда не встречались.

– Да, – сиплым голосом отозвалась я.

– Эд Купер, – представился он, сделал шаг вперед и протянул мне руку. – Ваш риелтор. Ради бога, извините. Я вас разбудил?

Насколько я знала, фермеры никогда не спят дольше шести утра, а сейчас, судя по положению солнца, уже хорошенько перевалило за девять. Я принялась извиняться и придумывать оправдания своему растрепанному виду, но взгляд его бледно-голубых глаз был любезен и безучастен, так что я решила просто пригласить его в дом на чашку кофе.

– Кровати, которые оставила миссис Хардинг, вам не пришлись по душе? – спросил он, проходя мимо дивана с лоскутными одеялами, подушками и грязной ночной рубашкой.

– Пока нет, – ответила я.

Он хихикнул с таким видом, будто не очень понял, что я имею в виду, но ответ ему все равно понравился.

Я поставила на огонь чайник и извинилась за нехватку стульев. Он пожал плечами, привалился к кухонной стене и спросил, как я тут осваиваюсь. На нем была белая рубашка с воротничком, черные штаны и черные узконосые туфли, которые не помешало бы почистить. Волосы, по большей части седые, плохо сочетались с моложавым лицом и юношеской манерой держаться. Наручные часы и обручальное кольцо у него на руке были такими же блестяще-золотыми, как и две перьевых ручки, выглядывающих из нагрудного кармана.

– Нормально осваиваюсь, – ответила я не слишком убедительно.

– Ну, знаете, для того чтобы пообвыкнуться на новом месте, нужно время, – заверил он меня. – Какие вопросы беспокоят?

– Несколько вопросов действительно есть, – сказала я, раскладывая по двум белым кружкам растворимый кофе. – Я тут думала про людей, которые продали это место. Почему они уехали?

– О, ну вообще-то это грустная история, – сказал он, качая головой. – Хорошие люди. Выращивали несколько сортов яблок. Сладкую кукурузу. А потом, знаете, как это бывает, несчастье пришло. Парня их убили на войне, а потом дочка убежала с мексиканцем, который у них работал, а дальше – помните засуху сорок девятого? Мистер Хардинг к тому моменту уже пристрастился к спиртному. В тот год они потеряли почти все, что имели, деревья погибли почти все до единого.

Эд рассказал, как мистер Хардинг после этого пытался зарабатывать на угольной добыче, в той же долине, но чуть подальше, в Сомерсете. И вот в одной из шахт, на глубине, у него не выдержало сердце – и он умер. Миссис Хардинг работала официанткой в дайнере и какое-то время стояла за прилавком в “Хейсе”, но платить по счетам не смогла.

– Ее зовут Лайла, – сказал Эд. – Милейшая женщина, можете мне поверить.

Я разлила кипяток по кружкам, помешала и протянула одну кружку ему. Он взял кофе и кивнул.

– А что было с землей? – спросила я.

– Ох, земля вся сорняком поросла, сплошь пустырь. Можете себе представить? В этих-то плодородных местах? И главное, можно было спасти, если бы они хоть палец о палец ударили или кого о помощи попросили. Приятель ваш этот, профессор? Ну это же просто черт знает какое совпадение! Позвонил мне в тот самый день, когда Лайла Хардинг явилась в контору, вся опухшая от слез, и заявила, что вынуждена продать землю.

Мы оба замолчали, обдумывая это совпадение и прихлебывая кофе.

– Это просто замечательно – то, что вы с профессором тут провернули, – сказал он наконец, махнув рукой в сторону сада.

Я вежливо улыбнулась и ответила:

– Я буду делать все, что в моих силах. Если, конечно, земля меня примет.

– Ну, Хардинги не первые, кто не устоял перед бедами и капризами погоды. Я желаю вам и вашим персикам более счастливой доли.

– Выпьем за это! – сказала я.

Мы чокнулись кружками, и я задумалась, интересно, в какой день и час удача отвернулась от Хардингов, – а моя, после стольких горестей и потерь, не повернулась ли, наоборот, наконец-то ко мне лицом? Я вспомнила, как среди ночи упала на колени в мокрую траву и просила дать мне шанс.