Эд продолжал посвящать меня в подробности жизни города и его окрестностей, некоторые – совершенно неинтересные, вроде сплетен о соседях или сведений о том, где найти лучший бургер или самых выгодных местных женихов. Но и кое-что полезное он тоже рассказал: откуда и куда идет железная дорога, где расположены лучшие торговые ряды и где по вторникам проходит фермерский рынок, какой водопроводчик поправит мне систему полива и какой механик сумеет починить старый трактор, ржавеющий за сараем, и кому следует звонить, если дренажная канава по весне забьется, а осенью пересохнет.

– Эта река, от которой проведена моя канава, – проговорила я и вдруг осознала, что впервые что-то здесь назвала своим. – Она называется Северный Приток?

Он кивнул.

– А северный приток чего? – уточнила я.

– Ну, северный приток Ганнисона, конечно, – ответил он.

– Ганнисона? – я не поверила собственным ушам.

– Ну да. Сразу за Черным каньоном, рядом с горой Роджерс-Меса, в Ганнисон впадает Северный Приток. – Он сложил на столе ладони буквой V, чтобы проиллюстрировать, как происходит слияние рек, а потом указал на юг. – Это там, милях в пятнадцати отсюда. – И добавил, весело хмыкнув: – Вода в Ганнисоне там точно та же, которая сначала протекает через Айолу. Так что вы с ней хорошо знакомы.

– Это правда, – согласилась я.

Он надеялся меня приободрить, и я была ему за это благодарна, но река Ганнисон с некоторых пор вызывала у меня чувства такие же бурные, как и она сама. Я рисовала себе ее путь, от верховья высоко в долине, куда папа и Сет ездили, чтобы гнать вниз скотину; через город Ганнисон, потом через Айолу и мои родные места; мимо точки слияния с ручьем Биг-Блю, где по-прежнему текут мои слезы по малышу; и через Черный каньон – страшную могилу Уила. Путь этой великой реки был историей моей жизни. Его сложные изгибы были мне дороги и в то же время причиняли боль, а теперь еще и внушали благоговейный трепет, ведь река последовала за мной и сюда.

Эд допил кофе и поставил кружку на рабочую поверхность кухни. Я проводила его до двери, и, вступая в солнечный свет, он сказал, чтобы я не сидела тут одна, что жену его зовут Зельда и что он нас с радостью познакомит.

– А еще в субботу Уолкеры устраивают распродажу перед переездом, это на улице Драй-Галч-роуд, – сказал он, указывая направление с крыльца. – Купите себе немного мебели и задержитесь в наших краях, мисс Нэш. – Он дружески подмигнул мне и добавил: – Не беспокойтесь. У Уолкеров не произошло ничего печального. Они приехали к нам из города, а теперь решили опять туда вернуться. Каждому свое.

– Каждому свое, – эхом отозвалась я и улыбнулась.

Сворачивая розовые одеяла на диване, я думала о том, что рассказал мне Эд о непростых судьбах людей, прежде населявших этот старый дом. Думала о сыне Хардингов, который оставил покой родной фермы ради ада войны, и о дочери, сбежавшей ради того, что наверняка (я могла лишь догадываться) было запретной любовью. Мальчика, конечно, все запомнили как героя, а дочь – как отрезанный ломоть, но ведь обоих погнала из дома одинаковая безрассудная отвага. Я думала о мистере Хардинге, который топил боль в вине, и о Лайле Хардинг, в чьем сердце каждый день появлялась новая трещина. А потом я задумалась о том, как сама не нахожу себе места в этом доме и как сильно я похожа на Руби-Элис, которая тоже ночь за ночью засыпала внизу на диване.

Внезапно во мне созрело решение. Я подхватила аккуратно сложенные лоскутные одеяла, поднялась по лестнице и положила их на полку во встроенном шкафу в коридоре. Потом вымылась, надела приличное платье, села в старый грузовик и поехала в “Хэйс вэрайети” за первым в своей жизни новым постельным бельем.

Вернувшись, я поднялась на второй этаж и выбрала себе спальню – ту, которая окнами выходила в сад. Застелила широкую кровать хрустящей новой простыней, небесно-голубым хлопковым одеялом и шенилевым покрывалом в тон – я не меньше получаса выбирала его в магазине. Я натянула белые наволочки на четыре толстые подушки, которые купила, уже окончательно забыв про бережливость, и прислонила их к дубовому изголовью кровати. Отступила на шаг назад и с восхищением оглядела свою новую комнату. Уил любил подшучивать надо мной, говоря, что у меня имя, достойное королевы. Я улыбнулась и мысленно обратилась к нему: смотри, теперь у меня и спальня под стать королевскому имени! Присев на край постели, я посмотрела в окно. Мои зеленеющие деревья стояли плотными идеальными рядами. Мне видно было и много дальше – ограда из колючей проволоки и серебристые металлические ворота, которыми ограничивался участок земли по заднему краю, за ними виднелся соседский луг, и совсем вдали – Северный Приток, сверкающий и половодный от растаявшего горного снега.

На распродаже, которую порекомендовал мне Эд Купер, я купила мебель и расставила ее так, как мне удобно. Я выбрала в “Хэйс” ткань с полосками из маленьких желтых подсолнухов и сшила из нее занавески для кухни и спальни. Я обрезала все до единого бутоны на деревьях, поливала их и подкармливала, все сильнее укрепляясь в вере, что это делается не зря.

Неспешно обустраиваясь на новом месте, вскоре я завела обычай каждую неделю ездить вдоль Северного Притока к месту его слияния с Ганнисоном у столовой горы Роджерс-Меса. Я шла тропинкой через полынь, дикие цветы и ивы, а потом разувалась, подворачивала брюки, шлепала по холодной быстрой воде и стояла в том самом месте, где две реки соединяются в одну. Рев их слияния перекрывал все прочие звуки – и слышен был лишь этот древний разговор. Я цеплялась пальцами ног за скользкие камни, преодолевая напор течения, закрывала глаза и слушала. Не могу сказать с уверенностью, о чем мне говорили полупрозрачные воды двух этих рек. Я только знаю точно, что каждое их слово было правдой.

Однажды в конце того лета я сидела на берегу в месте слияния Ганнисона и Северного Притока и грела ноги на солнышке. Уил часто говорил мне, что на земле лучше не сидеть, а лежать, чтобы всем телом ощущать прикосновение почвы и смотреть в небо, и в тот день я так и делала – просто ради удовольствия единения с миром. Я чувствовала, как мне передаются вибрации рек и камней, идеально-голубого неба и суетливых насекомых, и, когда наконец поднялась, была полна сил и веры в себя. Я пошла обратно по тропинке и забралась в старый грузовик. Я сама еще не вполне понимала, что делаю, но вдруг поймала себя на том, что еду в сторону Айолы. Я ломала голову над тем, какое незавершенное дело манит меня туда, пока долгие мили полынных холмов не разверзлись передо мной долиной Ганнисон и я не осознала наконец, что еду вовсе не домой.