Потому что оно сводит тебя, женщину, просто-напросто к плоти для сексуальных утех. Все, что составляет тебя как личность – твой ум, твой талант, твое образование, твои годы стажа, целая жизнь, прошедшая в преклонении перед кино, – все это уничтожается в ту секунду, когда тебя против твоей воли припирают к стене, лапают, щупают, а то и что похуже. Ты просто-напросто перестаешь существовать как живой человек, которому есть что сказать.

С другой стороны, посмотрите, как нас изображают на экране – наши тела выставляют напоказ, наши годы убавляют, наши роли урезают. Может, оно и неудивительно: образ и реальность.

– Есть у меня наивная мечта, – говорю я. – Вот бы мы могли работать по-другому… никаких запугиваний, никаких идиотских вечеринок, никаких карьер через постель. Просто люди, объединенные любовью к этому искусству. Только подумайте, какие фильмы можно было бы сделать.

– Ну, – говорит Том, – все меняется. И начинается это с того, что истории вроде вашей становится слышно.

Я киваю.

– Я почти уверена, что с тех пор были и другие женщины. Так что скрывать правду больше смысла нет. В конце концов, что было, то было.

– Вы еще перенесли это лучше других, – добавляет Том. – Некоторые женщины… Были попытки самоубийства, тысячи, потраченные на терапию. Вы в хорошем виде.

Я думаю об этом; вот и еще кое-что вышло наружу.

Том вглядывается в меня своими голубыми глазами и вдруг отводит взгляд.

– Что же, я думаю, на этом все. Мой адрес у вас есть, если вдруг что… Я, разумеется, буду на связи. Буду держать вас в курсе подготовки статьи.

Я сажусь прямее, и меня накрывает завеса одиночества.

– И последнее, – оживляется Том. – Очень важное. Сейчас можете не отвечать, но начинайте об этом думать. Вы не будете против, если в моей статье, когда она выйдет, вы будете названы по имени?

Он бросает этот последний вопрос буквально мимоходом, а ведь это главный вопрос. Я гляжу на него с открытым ртом, пытаясь вообразить свое имя напечатанным в “Нью-Йорк таймс”, может быть, в одной статье с Холли Рэндольф.

– Вы хотите, чтобы я ответила сейчас?

– Нет, конечно, нет. Подумайте как следует. Не торопитесь.

Глава 49

Очень в духе Тома Галлагера: оставить меня с этим последним вопросом, который теперь засядет у меня в голове, – а я-то надеялась, что мы в итоговом разговоре уже со всем разберемся.

Закончив этим воскресным вечером беседу, мы встали.

Он поблагодарил меня, я поблагодарила его.

После того как я изгнала последние свои мысли, я чувствовала себя как-то чище. Избавленной.

Он спросил меня, в порядке ли я, и я сказала: да, хотя не была в этом вполне уверена. Я подумала, не предложить ли ему выпить, как-нибудь снизить серьезность всего этого дела.

Он помолчал секунду и сказал:

– А давайте.

Обычная беседа двух ньюйоркцев, понемногу узнающих друг друга. Никаких скрытых умыслов, никаких мигающих красных огоньков, никаких расписок не нужно.

В какой-то момент, повеселев и расслабившись от пива, я спросила его:

– Зачем вы это делаете, Том? Я понимаю, “Пулитцер” никому не повредит, но почему эта тема?

Он помедлил, выложил свои патрицианские руки на потертое дерево барной стойки.

– Это цепь. Тянешь, а ее все больше и больше. Этим историям как будто конца нет.

Я киваю.

– Могу себе представить.

А часом позже, после того как я узнала чуть-чуть больше о тайне, которую представляет собой Том Галлагер, после того как мы выпили по бутылке “Бруклинского лагера” в баре за углом, мы попрощались по-настоящему. Я подумала, что, наверное, разумнее всего будет просто пожать друг другу руки, и он тоже, но мы как-то раскрепостились от спиртного и усталости, и это перешло в корректное объятие, соприкосновение плеч, ничего такого.

– Вы уж себя поберегите, хорошо?

И я отозвалась в том же духе. Вряд ли это ему легко дается – выслушивать по работе такое количество пострадавших женщин, обнажающих свои душевные раны, ударяющихся в слезы. Но он не отступается.

Мы расстались, и тело мое стало поразительно легким, лицо раскраснелось от пива и, возможно, не только от него. Хоть я и подозревала, что это могла быть наша последняя встреча.

Я все еще думаю об этой редкой бодрости, сидя на той же неделе, попозже, у себя на работе. В дверь ко мне робко стучат. Подняв глаза, я вижу Клавдию.