Тут ее голос дрогнул, а на глазах показались слезы.

Обмерев, мы ловили каждое слово Холли. В ту минуту она была одновременно ожесточенной и нежной.

Словно по наитию, Холли точно рассчитывала каждую паузу в диалоге, усиливала нетерпение – и заодно наш к ней интерес. Там, где другие актрисы нажимали на сентиментальность, Холли сосредотачивала все чувство в глазах, а ее голос как бы наэлектризовывался от напряжения.

После того как она произнесла свою последнюю реплику, мы молча сидели в темноте, продлевая мгновение. Не хотели вспоминать о том, что это всего лишь пробы, и сцена уже сыграна, и сейчас Холли выйдет из этой комнаты, из этого здания, пойдет прочь по улице, а нам придется смотреть, как череда новых актрис пытается сыграть тот же персонаж, хотя им в жизни не сравниться с тем, что мы только что видели.

Холли не двигалась с места; как всякая хорошо обученная артистка, она знала, что нельзя выходить из образа, пока не скажут: “Стоп! Снято!” И, быть может, в то мгновение все мы были у нее в руках. А может быть, в то мгновение она была в руках Зандера и Хьюго.

Но Вэл это мгновение перебила.

– Отлично.

Холли сделала шаг назад, из образа вон, и широко улыбнулась; ее лицо сияло.

– Правда? Спасибо. Что-то я волновалась.

– Не нужно, – сказала Вэл, и я услышала искренность в ее голосе – обычно таком бесстрастном и деловом. – Необыкновенное чтение.

Когда восемью минутами позже Холли ушла с проб, у меня было такое чувство, будто сплошная скорлупа мира треснула и нам явилась вселенная за его пределами. Вот оно, главное – и в подборе актеров, и в актерской игре, и в кинопроизводстве. Совершенный союз персонажа с исполнителем. Вот она, осуществимая алхимия.

Вопреки слезливости диалогов Зандера, вопреки всей этой сентиментальщине – “столкнувшись с угрозой, молодая мать идет на крайние меры”, – Холли как-то сумела вдохнуть в эти реплики вольную жизнь. Она превратила нас в своих приверженцев одной лишь силой своей притягательности.

Такая естественность, такая уверенность, такой непринужденный профессионализм. Качества, которых мужчины этого мира ждут от женщин, хотя для их возникновения требуется так много предварительной подготовки.

Сидя в одиночестве в уголке, я тихо радовалась выступлению Холли. Я все равно посмотрела еще три выступления других актрис, чтобы проверить, не случайность ли то, что я видела до них. Но оно не было случайностью. Потенциал, который я увидела на том зернистом видео, на том дешевом одноразовом DVD, был настоящим.

Сомневаться не приходилось. Холли Рэндольф была одна на миллион.

Глава 17

Я знаю, Том хочет, чтобы я продолжала, но сейчас я просто не могу. В этом месте истории я натолкнулась на какое-то физическое сопротивление. Внутри перегородило дорогу.

Я понимаю, что лишилась сил. Взглянув на часы, потом в окно, я вижу, что свет стал другим. Лежащие на мидтауне тени вытянулись под солнцем.

Я вижу мешки под глазами Тома Галлагера и думаю: сколько часов в минувшем году он провел, выслушивая рассказы озлобленных, сожалеющих о чем-то женщин, обозревая психологический ущерб, причиненный прошлым?

Тишина. Мы оба молчим.

– Вы хотите продолжать? – Я различаю в его голосе нотку озабоченности; может быть, ему и правда не все равно.

Я колеблюсь.

– Не уверена, что могу. Сейчас.

Минувшие несколько часов уровень тошноты в моем теле повышался, веля мне остановиться, не заходить дальше.

Я хочу прекратить все, даже не доходя до Лос-Анджелеса. Остаться тут, в Нью-Йорке, в городе, который всегда был мне домом, – и ничего этого никогда не случится. Но я знаю, что это неправда, потому что все уже начало случаться на этом кипучем острове, кварталах в сорока от того места, где мы с Томом сейчас сидим.

– Я могу вернуться. Рассказ-то не окончен.

– Разумеется, – соглашается Том. – Я уже несколько месяцев этим занимаюсь, так что спешки особой нет. Если хотите продолжить попозже… Может, на следующей неделе – можем встретиться.

Может, думаю я.

От солнца, наверное, отошло облако, потому что с неба вдруг бьет свет, слепит меня. Я поднимаю руку прикрыть глаза и щурюсь на Тома.

– Послушайте, – говорит он мягко, – вам решать. Чего вы хотите?

Когда я выхожу из этого августовского небоскреба, отметившись на проходной в шестнадцать двадцать одну, сдав пропуск с пиксельным подобием моего лица, возвращаться домой я не готова.

Дома-то что? Пустая квартира. Очередные студенческие сценарии на проверку.

До Манхэттена я теперь редко добираюсь, поэтому, наверное, можно себя и побаловать. Сходить в “Квод” на последний иностранный фильм или посидеть на скамейке в Центральном парке, посмотреть, как старики в шахматы играют.

Но какая бы мысль ни была у меня поначалу, оказалось, что я иду в сторону даунтауна, прочь от неонового разлива Таймс-сквер, стремясь куда-то подальше, куда-то, где будет поменьше народу.