Глава 18

Следующий день – воскресенье, и мне нужно быть на семейном сборе. Еду на метро в Куинс и там, в семейном ресторане, воссоединяюсь с родителями, старшей сестрой, младшим братом и их семьями. Все примерные китайско-американские дети – кроме меня.

Карен переехала в Вашингтон, где по-прежнему работает бухгалтером в крупной бухгалтерской фирме (они все называются акронимами, какими-то сочетаниями букв англо-саксонских фамилий). Муж у нее адвокат, детям семь и десять лет. Мой брат Эдисон, как единственный сын в китайской семье, всегда занимал особое, привилегированное положение и большого интереса к сестрам не проявлял. Теперь он дантист в Бостоне и приехал с невестой, американкой тайваньского происхождения, занимающейся маркетингом элитных предметов роскоши. Налаженность их жизни, непрерывно пополняющиеся индивидуальные пенсионные счета, пенсионные планы, ежемесячные выплаты по ипотеке, новые модели смартфонов – все это вызывает у меня некоторое отвращение. И зависть.

Я знаю, что я – позор семьи, потому что мой диплом Колумбийского университета не принес мне зарплаты хоть немного побольше той скудной, которую дает преподавательская должность. У меня нет детей, нет сожителя, даже парня нет, которым я могла бы похвалиться. Я просто Сара, которая уехала в Лос-Анджелес делать фильмы, но ничего из этого не вышло, так что она вернулась в Нью-Йорк и преподает в никому не ведомом местном колледже. Наука тем, кто метит слишком высоко.

В это конкретное воскресенье я ухожу в себя глубже обычного. Вернувшись накануне с Манхэттена, я провела беспокойный вечер. Могла почитать студенческие сценарии, посмотреть смешные скетчи на Ютубе, чтобы выйти из ступора. Но вместо этого я сидела в темноте, глазея в окно, то включая, то выключая свет, как какая-то стремная одинокая приблуда в трафаретном триллере. Начни я тяжело дышать – сходство было бы полным.

Так я и заснула, проснулась в два ночи и переползла в постель.

Наутро яркость всего вокруг выбивает меня из колеи.

– Слушай, прости, что на смс не ответила, – мямлю я Карен. – Что-то я вчера закрутилась.

– Так как вообще дела? – спрашивает она.

Она сострадательно смотрит на меня, как полагается старшей сестре, и мне вдруг видятся – это не совсем внетелесное переживание, но вроде того – отчетливые, предопределенные роли и реплики. Роли, которые мы знаем всю жизнь и механически исполняем.

Карен всегда образец для подражания: домохозяйка, успешный бухгалтер, мать двоих детей, примерная дочь. Я всегда вызываю жалость: одинокая, бедная, с творческим прибабахом.

Собираюсь произнести реплику, которую произношу всегда: Да все в порядке.

Решаю сымпровизировать.

– М-м-м-м… Странновато как-то.

– Правда? – В ней зажигается интерес. Это в мои намерения не входило, я просто хотела приуменьшить правду.

Я сгребаю палочками рис и жареные баклажаны, запихиваю в рот. Запиваю чаем.

– Что случилось? – спрашивает Карин.

Я, в общем, не знаю, что сказать, потому что никто в моей семье не знает ни о том, что произошло десять лет назад, ни о том, почему провалилась моя кинокарьера.

Но Карен, возможно, о чем-то догадывается. Не о самой правде, но о намеке на ниточку, связывающую меня с громкими историями, известными именами. Она заходит с другой стороны.

– Я тут видела в новостях Холли Рэндольф, актрису, ее спрашивали об этих новых обвинениях.

Я пытаюсь скрыть тревогу. Пропустила заголовок?

– Что она сказала? – Потом, чтобы замаскировать озабоченность, добавляю: – Ты– то с каких пор смотришь “Энтертейнмент тунайт”?

– Не я, а Элис, – Карен показывает на свою десятилетнюю дочь, сидящую через несколько стульев от нас и с распахнутыми глазами дожидающуюся пирога с печеной репой. – Она обожает кино. Почти как ты в детстве.

– Скажи ей, чтобы поостереглась, – шучу я.

– Да ну, серьезно, эти истории во всех новостях. – Карен кладет палочки и пристально на меня смотрит. – Ты разве с Холли Рэндольф не работала?

– Работала. Но это было в другой жизни. Вряд ли она меня помнит.

Карен чувствует, что своими словами я обозначаю границы. Что я так уклоняюсь, закрываю очередное направление разговора. Тему, которую нельзя обсуждать в присутствии наших родителей и ее детей, всех трех поколений семьи Лай, пристально глядящих на нас.

Она улыбается и берет тон повеселее.

– Знаешь, как Элис ошалеет, если я ей скажу, что ты знала Холли Рэндольф?

Я смеюсь.

– Не надо. Только расстраивать. Я ни автографа для нее не смогу взять, ни в школу к ней ее позвать, ничего.

А если я ни того, ни другого не смогу сделать, то не все ли равно, знала я Холли Рэндольф или нет? Не уверена, что у меня есть хоть одна фотография с ней, чтобы это доказать.

– Эй, вы там, – кричит через стол мама. – О чем болтаете? Надеюсь, ты рассказываешь сестре о каком-нибудь симпатичном мужчине из офиса, с которым ты можешь ее познакомить!

Мы с Карен отнекиваемся.

– Мам, я работаю в бухгалтерской фирме. Там все мужчины для Сары слишком скучные.

Мама грозит мне пальцем.