тг: Что вы тогда в связи с этим чувствовали?

сц: Злость. Но я смирилась и продолжила работать. В конце концов, если ввяжешься в конфликт самолюбий с человеком вроде Зандера, то обязательно проиграешь.

тг: Что вы хотите сказать?

сц: Просто… ну, кому-то всегда приходится уступать. И, работая продюсером при таком режиссере, как Зандер, я должна была экономно расходовать силы. (Пауза.) Удивительное дело – это в некотором роде как матерью быть.

тг: Правда?

сц: Ты должна удовлетворять потребности некоего требовательного существа. А уж кинорежиссер это или пятилетний ребенок… ну, иногда разница не так уж велика. (Смеется.) Продюсерство и материнство. И то, и другое – работа, которая никогда не кончается, и то, и другое – дело совершенно неблагодарное.

тг: Но у вас получалось заниматься и тем, и другим?

сц: Едва-едва. Уж не знаю, о чем я тогда думала. Я хотела быть эдакой успешной работающей мамочкой из Верхнего Ист-Сайда и, наверное, была ей. Но еще я была совершенно без сил. А ведь к тому же кое-кто все время лез в мои дела, пытался отобрать у меня ту малюсенькую область, которую я себе за все эти годы работы в этом бизнесе выгородила.

тг: Кое-кто – это кто?

сц: Да тот же Хьюго. И со временем Сара, когда переросла свою роль помощницы. Нет, я, конечно, пыталась как-то все это удержать. Но как только мы перебрались в Лос-Анджелес, все вышло из-под контроля. Может, все со временем стали поступать так, как им их природа велела. Так что, может, это было неизбежно.

тг: Вы бы сказали, что все, что произошло, было неизбежно?

сц: Нет, это отговорка. Человек несет ответственность за свои поступки. Даже я. (Пауза.) Зандер с Хьюго были правы. Когда съемки перенесли в Лос-Анджелес, это действительно дало компании кучу возможностей. Таких, о которых я и подумать не могла. (Пауза.) Значит, если оглянуться назад, – что означал переезд в Лос-Анджелес? Наверное, он означал, что я лишилась власти. Все переменилось. Но тогда я этого не понимала.

Глава 24

Привет! Как тебе Лос-Анджелес? Ты сто лет не писала. Я таааак растолстела, с ума сойти.

Карен написала мне это смс, когда я пробыла там уже несколько недель, и она была права – я довольно давно не давала о себе знать. Я сидела за столом в нашем офисе, вокруг меня стоял гул шести телефонных разговоров.

Да, прости. Куча дел, написала я в ответ. Это была правда, но я также много развлекалась – ходила в гости, выпивала с университетскими друзьями и друзьями их друзей. Если ты продюсер, который собирается снимать в Лос-Анджелесе фильм, то тебя очень охотно зовут на всякие сходки.

Но извещать об этом Карен я почему-то нужным не нашла. Что сказать сестре, находящейся на седьмом месяце беременности? Я не знала.

Я в Лос-Анджелесе машину напрокат взяла, это безумие.

Тут я душой не кривила. Несколько лет назад папа настоял на том, чтобы я получила права, но в Нью-Йорке они мне почти не пригодились. А когда я ездила на своей малопримечательной “хёнде акцент” по расползшемуся во все стороны Лос-Анджелесу, у меня было ощущение ужасающей непредсказуемости. Взять напрокат навигатор я поскупилась, так что за одним неверным поворотом мог последовать другой, и я бы с неизбежностью заблудилась в тысячах улиц. Еще меня возмущало то, что общественного транспорта, считай, нет, и пешком никуда не дойти. Но я привыкала.

К надписи “Голливуд” уже съездила?

Я поморщилась; вопрос Карен почему-то меня раздражил. Он показался мне очень глупым, очень незамысловатым.

Я не туристка, ответила я. Да и времени на это нет.

Ну ясно. Постарайся не слишком убиваться на работе.

Знала бы Карен, как я на ней убивалась.

Но, возможно, в ее словах что-то было. Я как-никак выросла, боготворя кино, и когда я впервые поехала по Сансет-стрип, меня как током ударило, иначе не скажешь. Я свернула с невообразимо крутого бульвара Ла-Сьенега, и передо мной выросли рекламные щиты высотой с десятиэтажный дом, расхваливающие новейшие телесериалы и блокбастеры. Вот я – и по одну руку студии с их гигантскими павильонами и кипучими офисами, а по другую – Сенчери-Сити, где царят в своих высотных зданиях главные агентства. Со всех сторон, в квартирах и домах по всей округе – в Западном Голливуде, Лос-Фелисе, Сильвер-Лейке, даунтауне Лос-Анджелеса, в других местах, – жили, трудились, мечтали начинающие актеры, сценаристы, режиссеры, художники, комики, танцоры, певцы, продюсеры. А над этим всем, высоко на не слишком далеких холмах, но особняком, отчужденные от наших земных борений, стояли узнаваемые белые буквы “Голливуд”.

Нет, я так и не съездила к “Голливуду” за те месяцы, что там прожила. В этом было бы что-то безнадежное. Как будто, совершив паломничество к этому святому месту на холме, я бы окончательно поддалась мифу. Я была профессионалом; я не собиралась поклоняться общественному алтарю популярности.

Так что все эти месяцы я каталась туда-сюда по магистралям и автострадам, пережидала бесконечный красный свет, меняла полосы, причудливыми путями перемещалась по своему временному пристанищу, Лос-Анджелесу. Как и все, я носила темные очки. Потому что солнце там всегда слишком яркое. Всем нам слепил глаза блеск Лос-Анджелеса, и мы толком не понимали, куда направляемся.

Прозвенел звонок; на моем пороге стояла Холли Рэндольф.

Она провела шесть часов в самолете, но все равно светилась; вид у нее был будничный – полосатая футболка и джинсы.

– Привет, добро пожаловать в Лос-Анджелес! – Я раскинула руки для объятья. Она обняла меня с таким же воодушевлением.

Я отметила дату прибытия Холли в своем календаре – отчасти потому, что на ней было завязано очень много предпроизводственных дел (примерка костюмов, физподготовка, репетиции), но еще и потому, что, пожив несколько недель обособленной, зависимой от машины лос-анджелесской жизнью, я истосковалась по близкому человеческому общению.