«Таймс» довольно полно освещал борьбу китайской молодежи с существующим режимом. Я узнал, что Лан-Гаи был ранен в ногу и взят под стражу. Тысячи молодых людей — студентов, рабочих — погибли. Сотни были схвачены, их ожидала казнь. Тысячи других жертв побрили наголо и отправили в секретные трудовые лагеря вглубь страны, о существовании которых мало кто догадывался.

Я молился за них.

На следующий день в ресторанчике появился привлекательный белый мужчина. Он представился оперативным сотрудником организации «Борцы за гражданские права».

— Я Дэвид Гольдберг, президент БГП, наши люди в Тайване рассказали мне о вас. Добро пожаловать в Америку. — Он обвел глазами кухню, заполненную паром и характерными запахами, и сказал: — Отсюда надо выбираться поскорее.

— Но у меня здесь работа.

— Есть более важные дела, поверьте мне.

— Но тарелки нужно вымыть, иначе накопится слишком много грязной посуды. И потом, я должен отнести бездомным еды из того, что остается.

— Объедки бездомным. — Гольдберг нахмурился.

— Да, я пробовал, отличный вкус.

— Возможно, но вряд ли им понравится, что это чьи-то объедки. Есть же разница в неиспользованной оставшейся еде и объедках.

— Но это превосходная еда!

— Я знаю, но это Америка.

— Еда остается едой, где бы вы ни были.

— Ваше место в рядах борцов, Тан. Я покажу, где вы сможете принести больше пользы.

Мне пришлось уступить. Я снял фартук и вымыл руки.

Гольдберг подошел к менеджеру и прошептал что-то ему на ухо, но тот возмутился:

— А кто сегодня будет мыть посуду?

Гольдберг без слов протянул ему стодолларовую купюру, которую китаец принялся рассматривать на свет.

— Дай сюда. — Я выхватил купюру и вернул ее Гольдбергу. Повернувшись к менеджеру, я сказал: — Все равно я еще не получал зарплаты, так что оставь ее себе. И спасибо за помощь.

Мы вышли из ресторана. Нашей первой остановкой стал универмаг «Макис», где Гольдберг купил мне три костюма.

— Зачем?

— Надо производить впечатление на СМИ. Нам предстоит устроить трепку твоему правительству.

Он позаботился о том, чтобы я появился в местных программах новостей и даже на Си-эн-эн. По их словам, я выглядел впечатляюще, эмоционально, был красноречив и убедителен, и мой британский акцент оказался весьма кстати. Одна теледива даже заметила, что в Голливуде я вполне мог бы сойти за романтичного лидера азиатской страны.

Самый трогательный прием мне устроила местная китайская община. Богатые китайцы дали в мою честь роскошный ужин: омары, блюда из свежей рыбы, креветки, лягушатина, напитки.

— И зачем все эта экзотика и великолепие? — спросил я у хозяйки вечера, светской львицы, мужу которой принадлежали бесчисленные китайские ресторанчики по всему городу и в его окрестностях.

— Чтобы отпраздновать ваше освобождение.

— Почему бы все эти средства не положить на банковский счет, а потом помочь оставшимся в беде товарищам?

— Не волнуйтесь об этом. В Америке полно денег. Их обязательно дадут. Вы такой привлекательный героический молодой человек, при вашем виде тают сердца и открываются кошельки. Почему бы вам не написать книгу? Это принесло бы вам деньги. Весь этот шум скоро уляжется — люди в Америке очень непостоянны в своем интересе. Так что не теряйте времени, куйте железо, пока горячо, зарабатывайте доллары. Вам весьма пригодилась бы пара костюмов, сшитых на заказ. Пора заменить этот ваш ширпотреб. От внешнего вида зависит все. Публика хочет видеть героя в первоклассном костюме. Вы — символ патриотизма, любви, мужества. Так представьте это все подобающим образом.

— Но меня привела сюда не жажда признания и любви. Моя задача — организовать поддержку, чтобы я мог вернуться в Китай и участвовать в свободных выборах и освободить Китайскую Народную Республику от тирании.

— Очень хорошо, я поняла. Тем более вам нужны хорошие костюмы. Завтра я отвезу вас к портному моего мужа.

Спустя всего неделю в костюме, сшитом на заказ, я — первый лидер китайской демократии — выступал перед полным залом конгресса на Капитолийском холме. Когда я взошел на трибуну, меня встретили оглушительными овациями. Избранные народом представители приветствовали меня стоя.

Моя речь была короткой, но тревожной и призывала действовать:

— Китай вернулся в мрачные тоталитарные времена, его правитель представляет угрозу всему миру.

Мои фотографии появились во всех газетах. В СМИ поднялась настоящая шумиха, как и предупреждал Гольдберг. Но это были лишь одни слова, никаких действий не последовало. Я стал задумываться, что еще предпринять. Мне удалось собрать некоторую сумму денег, но этого было недостаточно, чтобы вызволить моих друзей из застенков. Весьма скоро, о чем и говорила моя китайская собеседница, волна интереса к расстрелу на площади Тяньаньмэнь улеглась.