Харитонов глубоко вздохнул.

— Люблю Некрасова. Наш, ярославский! — с гордостью сказал он и, помолчав, спросил: — Вам сколько лет, капитан?

— Тридцать исполнилось, товарищ генерал!

— Вам, стало быть, в семнадцатом году всего шесть лет было! — удивился Харитонов. — А мне уже тогда шел девятнадцатый. Мне эти стихи ближе! Многое напоминают! Я ведь волгарь, рыбинский! Дед и отец — котельщики, мастеровые. С зари до зари стучали молотками на заводе. Мать мыла баржи у местного судовладельца Жеребцова, рано умерла. Я ее жалел: бывало, заберусь в жеребцовский сад и принесу яблок. Однажды Жеребцов увидел меня в саду и выс-трелил из дробовика. Мать с трудом вытащила засевшую под кожей дробину. Ох и ругала!..

Харитонов, помолчав, вдруг весь как бы преобразился. Карие его глаза насмешливо сверкнули.

— Этот Жеребцов весной, во время ледохода, угодил под лед.

Вытащил его Андрей-крючник, Я на берегу был. Жеребцов кряхтя вынул двугривенный и подает крючнику. Тот не берет. "Не надо, говорит, не видел, что это ты тонешь! — И добавил:-Двугривенный! Дешево себя оценил! Это и есть красная тебе цена! А миллионы тебе мы нажили!" Каково?

За ветровым стеклом машины показался небольшой лесок.

В Ростовской обл'асти лес — редкость. Шофер Миша знал уже, как тоскует по лесному краю командующий, и замедлил ход.

— Перекур! — воскликнул Харитонов и приказал остановиться.

В лесу было тихо. Лапчатые листья падали с кленов, бессильно опускаясь на кузов машины.

— Разве это лес! — с досадой сказал Харитонов. — Вот у нас лес! воскликнул он и, помолчав, добавил: — Не люблю я это время года. Вялость. Сырость. Хоть и воспевают его поэты. Впрочем, понятно: кому что! Им краски. А нам…

Харитонов задумался и вдруг заговорил с жаром:

— Клейст! Это генерал с моноклем. Мы, русские, побьем его!

Только чем я его бить буду? Вот загвоздка!

В голосе командующего послышалась досада, лицо нахмурилось, резче обозначился рубец, идущий от виска к подбородку, черные густые брови сдвинулись. Харитонов прислонился к старому клену и простоял так несколько минут.

— А много ли у нас было сил, когда мы с царем дрались? — неожиданно спросил он. — С теми, кто из нас кровь пил?! У них деньги, пушки, пулеметы, тюрьмы, а у нас что?

— Дух был силен! — сказал Шпаго.

— И голова на плечах! — пояснил Харитонов. — Теперь что?

Избаловались. Вынь да положь! А тогда каждый кусок доставался с бою!..

Ветер закачал вершины деревьев, яростно взметнул листву, Харитонов расправил плечи.

— Как по-твоему, капитан, какое самое лучшее русское слово? — спросил он и, не дожидаясь ответа, воскликнул:-Самое лучшее — вперед! Слышишь, как звучит? Впе-ред!

Он раздельно произнес это слово, как бы испытывая его на слух.

Харитонов выпрямился, затоптал папиросу и, заняв свое место в машине, всю дорогу не проронил ни слова.

Как ни озабочен был Харитонов своими мыслями, от его взгляда не ускользала ни одна деталь окружающей обстановки, какимто образом касавшаяся его армии. По дороге в штаб Южного фронта он не мог не остановить колонну, направлявшуюся к нему в запасной полк, а возвращаясь, не мог не обратить внимания на свежие воронки от артиллерийских снарядов в селе за переправой.

Машина остановилась. Навстречу Харитонову шел командир запасного полка Климов. Он доложил о том, что произошло на участке его полка.

Харитонов, опустив глаза, слушал Климова. Затем он в сопровождении Климова обошел поле боя и, осмотрев подбитые танки, что-то быстро на ходу шепнул адъютанту. Тот записал: "Выяснить, нельзя ли отремонтировать подбитые танки в учебных целях?"

Узнав, что в этом бою взят в плен фашистский офицер, Харитонов решил допросить его, но прежде всего он предложил Климову проехать с ним на полковой пункт первой помощи.

Возле одной из палаток стояли молодью люди. Среди них выделялся богатырского сложения молодой сержант с повязкой на голове. Одно плечо его- было толще и выше другого, левая рука на перевязи. Завидев приближающихся командиров, сержант сделал несколько шагов к Харитонову и, приложив правую руку к пилотке, проговорил:

— Товарищ генерал! Заместитель секретаря комсомольской организации сержант Синельников. Веду собрание. На повестке дня прощание с групкомсоргом сержантом Карташовым. Принято решение: подвиг Карташова опубликовать в газете. Комсомольцы взяли обязательство: в бою и в личной жизни следовать примеру Карташова и воспитывать на его примере молодежь.

Четко проговорив это, Синельников продолжал смотреть в глаза Харитонову.

Синельников не знал, что перед ним стоял один из организаторов комсомола в городе Рыбинске.