Шрифт:
Обер-лейтенант опасливо поглядел на спину капитана и заговорил в тоне философской покорности:
— Да, конечно… Но теперь вы видите, что я наказан… Я получил плохую отметку за незнание обычаев этих мест…
— А вдруг победит Гитлер? — шутливо сказал Шпаго. — Тогда не только дом, но и все наше село будет принадлежать обер-лейтенанту. Это надо учесть. Спроси, даст ли он мне работу, если приду к нему наниматься?
— Капитан говорит, что судьба этой войны еще не известна.
И если хозяином в селе окажетесь вы… то вы оцените его сегодняшнюю деликатность? Не правда ли? — перевел Володя.
— О да! — оживился обер-лейтенант. — Капитан судит здраво.
Умный человек во всех случаях должен извлекать пользу для себя и для своей семьи. У капитана есть дети?
— Двое!
— Это хорошо! — Обер-лейтенант задумался и, тяжело вздохнув, сказал:-Да, господа, культивировать этот край будет нелегко.
Для капитана найдется работа. Будем надеяться, что война долго не продлится. Уровень германской техники таков, что война не затянется. Все будет хорошо, господа! Я немного устал от пережитого сегодня. Но теперь я вижу, что люди есть люди, всегда можно сговориться!..
Обер-лейтенант зевнул, умолк, и вскоре послышался его нервный, вздрагивающий храп. Володя перевел последние слова оберлейтенанта, когда тот уже спал. Шпаго покачал головой и недоуменно пожал плечами.
— Черт знает, откуда только все это берется? Неужели все это на самом деле, а не представление в театре? Как ты думаешь, шутил он или всерьез?
— Видимо, всерьез! — сказал Володя.
— Я тоже так думаю. Вроде человек, а на поверку выходит, что и нет!
И, запахнувшись в бурку, капитан умолк, отдавшись каким-то своим мыслям.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Отдельный легкий артиллерийский дивизион, который, по словам Шикова, направлялся в 30-ю дивизию, на самом деле был придан 136-й дивизии.
Это была та самая дивизия, где Харитонов до войны был начальником штаба и которую так неожиданно для него направил к нему командующий фронтом. В этой дивизии Харитонов знал людей. Они его понимали, и он понимал, что можно поручить любому из них. Дивизией командовал боевой полковник Василенко.
В товарищеской встрече с друзьями Харитонов высказал свой замысел. Главное, что им требовалось доказать, было то, что пехотинец может поражать танк, а наши пехотные дивизии могут побить Клейста.
Возвратившись к себе после этой встречи, Харитонов был в приподнятом. настроении. Он писал жене:
"В нашу армию прибыла дивизия, в которой я служил. Встретил своих питомцев в дни самых суровых схваток. Прибыл к ним на участок и был рад с ними встретиться. Они тоже обрадовались, и несколько минут шла горячая дружеская беседа. Они поклялись, что не пропустят ни одного танка, сколько бы их ни было!"
Это было уже третье письмо, которое он писал жене и отсылал с оказией. А от нее он получил пока только одно. Жена сообщала, что переехала в Рыбинск, живет у родных.
В этом письме была вся она, его спутница, офицерская жена, делившая с ним все невзгоды и неурядицы от частых переездов, всякий раз хлопотливо устраивавшая гнездо то в Рязани, то в Орле, то в Горьком, наконец в Москве.
Ни разу не пожаловалась она на эту кочевую жизнь.
Удивительное искусство этой женщины так устроить быт, чтобы он располагал к труду, было непостижимо для Харитонова.
Харитонов извлек из бокового кармана кителя фотографию жены и долго рассматривал ее. Для всякого другого ничего не говорили это" полное лицо, покатые плечи, мягкая, блуждающая, как бы незаконченная улыбка, забранные кверху волосы, открытый лоб, но для него все это дышало жизнью, все было освещено изнутри.
Он знал это лицо в радости, в печали, в гневе, в страсти, помнил, как оно сердилось и как выражало признательность, как в нем отражались сомнение, тревога, испуг, надежда, восторг. Оно было и доброе и сердитое, озабоченное и беспечное, но всегда притягивающее…
— Начальник штаба! — доложил Шпаго.
Харитонов убрал фотографию жены и неоконченное письмо.
Он как бы не торопился окончить разговор с женой и только прекратил "тот разговор для более важных дел, как это он имел обыкновение делать дома. Жена никогда не сердилась на него за это.
Дом был дополнением к службе, а не служба была средством содержать дом. Разговор с женой в вечерние часы давал мгновенную разрядку нервам и сделался привычкой Харитонова.
Он привык читать до поздней ночи в ее присутствии, любуясь ею, ее трудолюбием, находчивостью, умением сказать вовремя острое словцо, привык к тому, что она быстро понимала его, с интересом слушала, как он читал, или сама читала ему.