— А вы? — спросила его жена.

— Я буду уезжать и приезжать… Да, чуть не забыл, в наш дом попал снаряд и сравнял мехмонхону с землей.

— А вы где были? — вскинулась янга, как-будто, будь Ахрорходжа дома, он сумел бы задержать артиллерийский снаряд. — Что стало с вещами?

— Вещи я спрятал, — все так же невозмутимо продолжал Ахрорходжа. — У них, — кивнул он в мою сторону. — Но надо за ними следить.

— А мой отец? Отца не видели? — нетерпеливо спросил я.

Ахрорходжа пристально поглядел на меня. Мне стало не по себе.

— Отец твой не вернулся, — ответил он и больше ничего не добавил.

Утром следующего дня Ахрорходжа взял у тестя осла и снова уехал в Бухару.

Отец, отец! Нет, я был уверен, что отец мой вернулся, что просто в суматохе он не нашел Ахрорходжу, но теперь обязательно встретит его, нападет на мой след и придет ко мне. Я верил в это и ждал отца.

Мы подружились с сыном Абдулхафиза, ходили вместе купаться к реке, ездили в поле, где набивали соломой мешки, которые потом взваливали на ослов и привозили домой.

Однажды, помнится, в полдень, едва мы занялись делом, как вдруг увидели группу вооруженных всадников; они ехали со стороны города по направлению к кишлакам Вобкенд и Шофирком. Мы находились от дороги примерно в ста — ста пятидесяти метрах. Я впервые в жизни видел солдат в шапках, брюках и куртках, перепоясанных патронными лентами. Среди всадников двое или трое носили чалму и халаты, однако на руках у них ярко горели красные ленты.

— Урус! — вскрикнул сын Абдулхафиза. — Прячься!

Мы заметались, зарылись в солому.

Но всадники, не обращая на нас никакого внимания, проехали своей дорогой. Как только они скрылись, мы побросали пустые мешки на ослов, галопом примчались домой и кинулись к Абдулхафизу. Он играл в саду с малышом, которого подобрал на дороге.

— Отец!.. — закричал мой друг. — Мы испугались! Вот он… вот они… — Он не мог говорить от волнения.

— Мы видели урусов! — выпалил я.

Абдулхафиз рассмеялся, потом сказал:

Не бойтесь, дети мои, придет время, когда вы будете есть с русскими из одной тарелки. Зачем им обижать вас, они ведь ищут своих врагов.

— А кто враги русских? — спросил я.

— Кто же еще, как не эмир и люди эмира! Они враги русских и всех революционеров, их и ищут…

Абдулхафиз неожиданно помрачнел и, передав малыша жене, куда-то ушел.

Прошло десять дней, я ничего не знал об отце, если не считать того, что в каждый свой наезд Ахрорходжа спокойно и даже как-то деловито сообщал:

— Отца твоего не видел.

Но почему-то мне казалось… Впрочем, нет, казаться мне стало позже, а пока я просто затосковал по дому. Легко представить как я обрадовался, когда, возвратившись однажды с поля, увидел Абдулхафиза и Ахрорходжу, грузивших арбу.

— В город едем, — сказала янга. — Скорее одевайся!

На этот раз арба была почти пустой. Из слов, сказанных Ахрорходжой жене, я понял, что он боялся обыска у городских ворот, и поэтому решил все ценные вещи припрятать у тестя.

В городе мы остановились в нашем доме, в квартале Дегрези.

Я вбежал во двор, но отца не увидел.

— Где отец, куда он мог уйти? — спросил я, словно бы отец был дома, только куда-то на минутку-другую вышел…

— Он еще не возвратился, — ответил Ахрорходжа. — Наверное, ушел с отрядом «сешамбеги» вслед за эмиром.

— Какое дело отцу до эмира?! Он не пойдет с эмиром, он должен быть здесь! — чуть не заплакал я, а сердце… да, сердце мне подсказывало, что Ахрорходжа знает, где мой отец. Знает — и молчит.

— Вернется твой отец, не волнуйся, — сказал Ахрорходжа, поглаживая меня по голове. — Пока он не появится, мы будем жить в вашем доме, присматривать за тобой — одного тебя не оставим. К тому времени отремонтируется наш дом, мы туда переедем, а тебя отдадим отцу. Одного тебя сейчас оставлять нельзя, не так ли, сынок?

Он сказал «сынок», так и сказал, и на лице у него светилась улыбка. Не знал я тогда, что и мед бывает горьким, поверил его лживым словам — и все в моей жизни пошло кувырком…

3

— Спасите, я не виноват! Не трогайте меня! Не трогайте!

Этот душераздирающий вопль умалишенного оборвал воспоминания и вернул меня к действительности, которая ужаснее небытия.

Ходжа не хвастал, когда говорил, что на этом деле у него поседела борода. В его зиндане все было продумано до мелочей, даже освещение, — не настолько светлое, чтобы узники могли разглядеть друг друга, но и не настолько темное, чтобы они не видели ничего и оставались наедине со своими мыслями. При таком освещении и самая обычная тень, которую отбрасывали предметы, казалась ужасным чудовищем.