— Что, что? В Ташкент?

— Да, мамочка, в Ташкент! Это совсем ненадолго, всего на три-четыре месяца…

Мать вздохнула.

— Что мне сказать тебе? Сам ты разве не видишь, какие времена? Говорят, опять будет война, инглис[42], говорят, придет, Большевика будет убивать, а ты в Ташкент едешь!

— Ничего не случится! — спокойно возразил Гиясэддин. — Это опять мутят воду контрреволюционеры. Откуда здесь возьмутся англичане? Да и как им справиться с Большевиком? Ведь Большевик — это весь народ. Больше не быть нам в руках угнетателей, мамочка, не бойтесь!

— Дай бог, чтобы было так!

Три дня проплакала мать, собирая сына в дорогу.

Гиясэддину с товарищами не терпелось сесть в поезд. Неожиданная поездка в Ташкент представлялась им большим праздником.

После шестимесячной учебы и возвращения в Бухару Гиясэддина назначили заведующим отделом городского комитета комсомола. В его обязанности входила работа с учащейся молодежью, организация пионерских отрядов и руководство ими.

Работа захватила Гиясэддина, увлекла, он редко стал бывать дома. Первые пионерские организации были созданы в пионерских домах и при школах-интернатах. Если приходилось сталкиваться с той или иной трудностью, Гиясэддин неизменно обращался к Халимджану, и Халимджан-амак охотно помогал ему советом, подсказывал наиболее разумное решение трудного вопроса, а иногда и нажимал на некоторых волокитчиков… Так было, когда шили пионерам форму. Халимджан-амак помог пробить стену равнодушия в Назирате просвещения, и Гиясэддин, уже отчаявшийся, получил для своих пионеров триста рубашек-полурукавок, триста коротких штанишек и триста тюбетеек.

Пионеры прошли по улицам Бухары под развевающимся красным знаменем, с барабанным грохотом, поражая горожан своими стройными рядами. Их провожали изумленными либо радостными взглядами. Встречалось немало и злобных, но о них в такой день не хотелось думать.

Вскоре Халимджана командировали по важным делам в Восточную Бухару. Уезжая, он похвалил Гиясэддина за работу, велел не зазнаваться, а потом, как бы между прочим, сказал:

— Мать жаловалась, что дома редко бываешь. Это нехорошо, ты ведь сейчас самый старший в доме.

Халимджан-амак был прав.

Гиясэддину действительно не мешало бы больше знать о том, что творится дома. Проводив Халимджана, он забежал с вокзала домой, прилег отдохнуть. Тянуло ко сну. Мать подсела рядом, осторожно сказала:

— К сестре твоей, к Малахатджан, сосед сватался.

— Какой сосед? Не знаю такого, — удивился Гиясэддин, потому что поблизости не было никого из молодых, кто мог бы сойти за жениха.

— А наш сосед Назир? Назир по охране здоровья?

— Назир? Но ведь Назир… Не может быть, вы просто не так поняли.

Мать обиделась.

— Дожила до седых волос и перестала понимать, о чем может толковать сваха, — сказала она. — Этот Аткияходжа, Назир по охране здоровья, человек авторитетный, уважаемый… и приданое будет хорошее, и махр[43]…

Сон с Гиясэддина как рукой сняло, он вскочил, хмуро уставившись на мать. Судя по ее словам, она согласна отдать дочь за Аткия, этого толстого безродного эфенди Назира здравоохранения, который в свои пятьдесят лет решил жениться, имея жену и взрослых детей.

— Все в твоей власти, — сказала мать. — Если согласишься, благословим и начнем готовиться к свадьбе…

— Разве эфенди Назир забыл, в какое время живет, кем и где работает? — раздраженно прервал ее сын. — Разве не уничтожены власть эмира, ее законы и обычаи? Кто позволит ему брать вторую жену?! Сами подумайте, моей сестре только пятнадцать лет, она учится в школе. Я никогда не дам согласия на то, чтобы сделать ее несчастной паландж[44]… Пойдете на это своей волей, на меня не обижайтесь!

— Неужели я сделаю что-нибудь без твоего согласия? — кротко ответила мать. — Ты ей старший брат, власть над нею в твоих руках.

— Отправьте назад все подношения, — сказал Гиясэддин, на этот раз уже спокойнее. — Передайте, что Малахит еще рано выходить замуж. Когда подойдет время, она выберет себе мужа сама.

Гиясэддин долго не мог заснуть. Он хорошо понимал, что навечно свергнуты с лица Бухарской земли гнет и насилие; бедный люд, трудящиеся массы взяли власть в свои руки. Свобода и равенство, все блага народу, — народ сам хозяин своей судьбы — вот лозунги нового правительства.

Но почему же тогда в числе руководящих работников подвизаются и бывшие богатеи и бывшие муллы? Почему члена правительства Народного комиссара называют господином? Почему купцы и зажиточные люди продолжают процветать: землю у них не отобрали, конфискованный эмирский скот им распределяют наравне с бедняками?

Гиясэддина давно волновали эти вопросы, нет-нет, да и задавал он их себе, а искать ответы забывал в суматохе дел и забот. Он пожалел, что Халимджан-амак находится так далеко… Тот бы объяснил, отчего темные дельцы частенько выходят сухими из воды и почему некоторые эфенди Назиры — господа Народные комиссары попирают законы, будто они не представители народной власти, а эмирские наместники.