Вчера меня с зарей оставили все муки,

И влагой животворной поили чьи-то руки.

Терпение и твердость я сохранил вполне,

И память прошлых дней вернула счастье мне.

— …Если бы и нам это утро принесло избавленье от мук, если бы и нам, как Хафизу, счастье увидеть, ведь и мы стойко держим себя в беде! Разве не так, Гиясэддин?

— Так! — ответил Гиясэддин.

— Я хочу вам сказать кое-что, — сказал ака Мирзо и понизил голос. — Идите сюда.

Мы подползли к нему.

— Сегодня ночью я заново продумал всю свою жизнь. Нельзя опускать руки, нельзя! — возбужденно зашептал он. — Не на время у нас установилась Советская власть — навсегда утвердилась! Крепнет она, ей уже никто и ничто не помешает, основа у нее прочна — народная основа… Я подумал об этом и решил, что нам надо действовать. Ты говорил, что Лютфи ходит в женский клуб?

Я кивнул.

— Если не возражаешь, я пошлю ей записочку.

— О, если бы… Если вы сделаете это благое дело, я буду благодарен вам до конца жизни.

— Но с кем вы отправите записку? — спросил Гиясэддин.

Ака Мирзо улыбнулся:

— Записку пошлю любимой… И тут нас поддержит любовь!

Мы ничего не поняли.

— Все просто, — объяснил ака Мирзо. — Гулямали, которого ты назвал «медведем», влюблен, он любит одну из работниц женского клуба. Понимаете теперь? Как-то он просил меня написать ей письмо, все рассказал… У меня сохранился клочок бумаги, мы сейчас напишем записку Лютфи, — и ака Мирзо торжествующе глянул на нас.

— Пусть Лютфи идет в партийную организацию, к дяде Халимджану, он, наверное, вернулся из Восточной Бухары, — откликнулся Гиясэддин. — Он меня хорошо знает и любит!

— Можно! — сказал ака Мирзо, вытаскивая из какой-то щели клочок бумаги. — Где наш калам, Гиясэддин?

Тот достал откуда-то кусочек угля. Ака Мирзо призадумался, потом быстро написал на листке несколько строк и, сложив бумагу, вновь сунул в щель:

— Пусть подождет здесь «медведя».

«Медведь» не заставил себя долго ждать. Он поздоровался с ака Мирзо, потом улыбнулся мне.

— Как, братишка, прошла ночь? — спросил он. — Хорошие сны снились тебе?

Я промолчал. «Медведь» обошел всех узников, справляясь о самочувствии, проверил все цепи, кандалы и наручники, затем громовым голосом объявил:

— Сейчас господин Ходжа вернутся из мечети и станут заклинать вас. Приготовьтесь! Будьте почтительны, не показывайте его светлости свою строптивость, потому что, сами знаете, вам же будет хуже.

— Ладно, знаем, — ответил за всех ака Мирзо. — Подойди-ка лучше сюда, у меня к тебе дело одно.

«Медведь» настолько приблизился к ака Мирзо, что совсем закрыл его; они пошептались, потом «медведь» раскатисто расхохотался (я испуганно вздрогнул) и, поднявшись во весь рост, сказал:

— Если проголодались, будьте довольны и радуйтесь — это добрый знак. Бог захочет — будет и завтрак, и все, что душе вашей угодно.

Когда он ушел, ака Мирзо на мой смятенный взгляд улыбнулся и кивнул головой — все благополучно. Я успокоился.

Примерно через час появился шейх — началось «заклинание», сопровождаемое, как всегда, избиением. Шейх бормотал под нос молитвы, опуская на головы и спины несчастных толстый камчин. Извиваясь под ударами, одни сумасшедшие отвратительно бранились, других била лихорадка, они кричали и это доставляло Ходжи — по лицу видно — наслаждение… Очередь дошла до ака Мирзо. Он даже не взглянул на шейха, словно били не его. Шейх торопливо пробормотал над ним «заклинания» и направился ко мне, хмурый и злой; я услышал одно только слово — «бисмиллах» — и чуть не вскрикнул от дикой боли. Не знаю, откуда только во мне взялись силы: смерил своего мучителя презрительным взглядом и не закричал… Стиснув зубы, я смотрел ему прямо в глаза, не мигая. Шейх, наконец, отвернулся, что-то пробормотал и ушел.

— Молодец! — сказал мне ака Мирзо. — В наших условиях мы не можем мстить ему лучше. Если будешь плакать, унижаться, молить о пощаде, то только доставишь этому палачу наслаждение, он сдерет с тебя кожу. Его надо лишать этого удовольствия.

Несколько позже нам принесли по куску сухой лепешки (видимо, давние остатки со стола Ходжи — измызганные, замасленные, плесневелые), и каждому сам «медведь» разлил ржавым железным черпаком по пиале горячей воды.

— Теперь можно отдохнуть. Будет у Ходжи настроение, придет «заклинать» вечером, нет — нас оставят в покое, — сказал ака Мирзо.

До полудня действительно ничего не произошло. Но только солнце пошло на убыль, ворота вдруг с треском распахнулись — Лютфи!!!

Она с плачем кинулась ко мне.

— Что с вами, почему вы попали сюда? — закричала она. — Это сделал Ахрорходжа, вы не сумасшедший, я знаю, вы не сумасшедший!..

У меня нет слов, чтобы описать вам мое состояние в тот момент. Я и обрадовался, и смутился, и испугался. Разве бывает любовь сильнее, чем эта, когда цветущая, точно роза, девушка, презрев страх и пересуды, вбегает к закованному в цепи несчастному узнику и, обнимая, уверяет, что он совсем не безумец!.. Паранджа у нее спала с головы, волосы растрепались, а в черных глазах ее я увидел слезы.