Он делает паузу, но стоит мне вновь попытаться открыть рот, чтобы задать вопрос, меня снова бесцеремонно перебивают:

— А лимузин потому, что здесь просторно. Мне удобно, тебе тоже.

Его напор обезоруживает, выбивает из колеи. Я понимаю, что растеряла все мысли и могу разве что беспомощно хлопать ресницами.

— Ты всегда разъезжаешь на лимузине? — ловлю последний улетающий вопрос буквально за хвост. Демид искренне удивляется.

— А почему нет? У меня есть один знакомый — редкий говнюк, к слову, — так он везде летает на вертолете. Ему так удобно, и ему наплевать, если это кого-то смущает.

Лимузины, вертолеты… Это из какой-то другой, параллельной реальности. Но справедливости ради, Демид меня в эту свою реальность не приглашал. А я особо и не рвусь. Пусть только поможет уехать и увезти моего ребенка. И для меня точно не имеет значения, на лимузине, на вертолете или на троллейбусе.

Только чтобы подальше.

Демид не обманул. «Помелькать» — самое удачное определение, которое только можно дать сегодняшнему приему.

Раньше я много раз ходила на разные мероприятия с Рустамом. Но они чаще всего были связаны с его бизнесом, где я старательно отыгрывала роль жены. Сначала Рустам представлял меня своим деловым партнерам, потом мы болтали с их женами пока мужчины обсуждали свои вопросы.

Ольшанский привел меня на настоящий светский раут. В который раз вспоминаю слова мужа о брате и убеждаюсь в его правоте. Меньше всего Демид похож на бесприданницу. Свою часть наследства Усмана Айдарова он мог рассматривать максимум как средства для покрытия годового расхода на бензин.

Ну может быть еще на коммуналку.

Демид представил меня только хозяевам приема — пожилой паре, огранившись кратким «София». Кто я ему, уточнять не стал. Любовница, содержанка или бывшая невестка — пусть догадываются сами. В прессе обо мне непременно бы написали «спутница Демида Ольшанского», но представителей прессы здесь нет.

Пока идем по украшенному цветами залу, украдкой разглядываю присутствующих женщин. С удивлением ловлю себя на мысли, что мое платье среди всего разнообразия нарядов выглядит наиболее сдержанным. И очень подходящим.

Как сказал бы Руслан Айдаров, атмосферным.

Мы проходим на открытую террасу, причем Демид выбирает самый дальний угол рядом с благоухающим кустом гортензии. Тяну его за локоть, на котором лежит моя рука. Ольшанский картинно наклоняется ниже.

— Ты же собирался помелькать? — спрашиваю с иронией. — Кто нас увидит под этим кустом?

Демид окидывает меня смешливым взглядом и накрывает мою руку, лежащую на его локте.

— Перед кем надо, мы уже помелькали. А где мне еще тебя портить, как не под кустом?

Не могу удержаться от улыбки, все-таки этот засранец умеет рассмешить. Замечаю, что у него завернулся воротник рубашки. Тяну руку к шее, он резко поворачивает голову, и я застываю с протянутой рукой.

— Прости, — говорю тихо, — я только хотела поправить…

— Поправляй, — разрешает Демид и неожиданно улыбается уже без насмешки.

Касаюсь рукой белоснежной, безукоризненно отутюженной ткани и затылком чувствую прожигающий взгляд, от которого волоски встают дыбом.

Запястье попадает в стальной захват, руку больно дергают, и я внезапно оказываюсь за широкой спиной Демида.

— Оставь в покое мою жену, подонок, — слышу звенящий от ярости голос, а следом хриплое: — Соня, отойди от него.

Таращусь на дорогую костюмную ткань, облегающую спину Демида, на Рустама банально боюсь поднять взгляд. Мне кажется, стоит нам встретиться глазами, я в один миг вспыхну как сухая травинка. И сгорю.

Внезапно спина Демида исчезает, вместо нее передо мной возникает перекошенное лицо мужа. Не удерживаюсь от короткого вскрика, но Демид отбрасывает Рустама размашистым ударом в солнечное сплетение.

Тот бьет его снизу в челюсть, Демид достает Айдарова коротким ударом между ребрами.

— Уходи, Рустам, — сплевывая кровь, говорит Ольшанский, — Соня к тебе не вернется. Она со мной.

— Врешь, сука, — рычит муж, бросаясь на него, — зачем ты втянул ее? Это наши с тобой дела, наши разборки. Она здесь причем?

Они сцепляются в короткой схватке, затем резко отталкиваются, и у меня возникает стойкое ощущение, будто я смотрю старый-престарый бой. Который начался не здесь и не сейчас. И от осознания, что мужчины, готовые разорвать друг друга, родные братья, становится жутко.