Шрифт:
Из ряда предложенных смайликов Лара долго смотрела на тот, что плачет, а потом поставила «палец вверх».
– Pain! – выкрикивала Лара, запрокидывая голову. – You made me a, you made me a believer, believer! [8]
Одним движением она выкрутила на колонках зазвучавшую песню группы Imagine Dragons на полную мощность, но кричала она еще громче. Прыгала вокруг, отбивая ногами ритм, хлопала в ладоши, прямо над ухом Мышки, прямо в ухо, в другое – ог-лу-ши-тель-но: «Pain!» – но та лежала в кроватке, легонько подергивая ножками, как прибитое насекомое, и не поворачивала головы. Все было напрасно. Мышка не реагировала.
8
Боль! Ты заставила меня поверить! (англ.) – Прим. автора.
Мышка родилась глухонемой, но первые месяцы плакала в голос, как другие младенцы, так что никто не заметил. Не плакала – выла. Лара запиралась в ванной, чтобы не слышать ее вой, выворачивала два крана одновременно до упора, а потом долго сидела в остывшей воде. Тело после родов не уменьшалось, оно будто расплывалось, расходилось по швам – по бордовым растяжкам, расползалось под ее пальцами, пытаясь занять весь объем ванны. Пока Ларина мать укачивала Мышку, Лара держала руки под ледяной струей из-под крана.
Про Мышкиного отца мать так ничего и не спросила. Подумала, наверное, про случайную связь с первым встречным или про неосторожного однокурсника с юрфака. Сказала только: «Воспитаем». В свидетельство о рождении вписали отчество Лариного отца.
Мать продала «наше бунгало». Вырученные деньги спускала на детских сурдологов из частных клиник, но без толку. Мать не смогла вернуться в ателье на прежний график, набрала работы на дом. Их квартира теперь утопала в тканях – жаккарде и органзе, – мать шила шторы. Швейная машинка стучала до поздней ночи. Лара пыталась быть мамой. «Не так», – твердила Ларина мать и бросала шитье, стоило той только взять на руки Мышку, неправильно поддерживая головку, или сменить ей подгузник, забыв о детской присыпке. Не так, не так, не так. Лара перестала пытаться. Лара почти перестала пытаться что-то почувствовать.
Каждый раз, когда Лара укладывала Мышку на живот и давала грудь, ей казалось, будто ее придавливает тяжелое медвежье тело, и сосок больно скручивало, как ручку магнитолы. Лара представляла себя набухающей от дождевой воды рекой, к которой припадал ребенок, мучимый жаждой, и осушал ее. Ей хотелось сбросить Мышку, отшвырнуть, смыть с себя волной. Молоко шло плохо, Мышка все время была голодной, выла круглые сутки. Ее щеки обсыпало, лоб шелушился. Врач запретил Ларе сладкое. Неделю спустя Лара сидела в ванной, втирала в кожу на бедрах скраб, который сводил с ума шоколадным запахом. В составе были указаны какао и тростниковый сахар. «Лара у нас сладкоежка». Лара запустила руку в банку, зачерпнула коричневую массу. На зубах захрустели кристаллы сахара. Потом Лару тошнило мыльной пеной.
Мать упрямо читала Мышке сказки.
– Зачем? – спрашивала Лара. – Она же все равно ничего не слышит.
В потрепанных книжках с картинками, которые нашлись в подъезде, взрослые отводили детей в лес, в самую глухую чащу, и там оставляли на съедение волкам.
«Я ведь не обязана ее любить, правда, девочки?»
«Мне говорили, окситоцин сделает свое дело, надо только подождать, но прошло уже два года. И ничего».
«Смотрю, как муж возится с сыном, и прямо зло берет».
«Сестра советовала пойти к психологу. А у нас денег на смеси не хватает, какой там психолог».
«Я начиталась про послеродовую депрессию, так вот это не она. Я просто ненавижу ее, ок?»
«Могу и ударить, когда ревет. Бесит».
«А мне приходится изображать любовь. Боюсь, что муж догадается».
«В природе вот волчица может съесть собственный приплод. И самка рыси. Попробуйте возразить самке рыси, ага».
«Жалею, что родила».
На рабочем столе ноутбука обои с Манхэттеном сменила стандартная тема Windows – будто на один из небоскребов навели мощную камеру и в кадр вместили единственное окошко, из которого лился синий свет. Лара больше не вспоминала про Нью-Йорк. Вместо того чтобы разглядывать карту, она теперь сидела на закрытом мамском форуме. Вбила в поисковую строку: «Я не люблю своего ребенка» – и набрела на сайт, где никто не оставлял комментарии: «Зачем рожала?», «Как таких кукушек земля носит!» или «Убей себя, тварь». Тех, кто пытался, модераторы здесь банили. Остальные, скрывая имена за безличными «Гость № …», признавались:
«Когда по ночам сопит, думаю, как было бы классно, если бы это сопение прекратилось. Навсегда. Мне даже его запах не нравится, а он все время лезет целоваться».
«Взяла ее на руки, забралась на подоконник. Не помню, как удержалась от того, чтобы сделать шаг».
«Хочу свою прежнюю жизнь. Не могу больше жить в этом аду».
Лара называла их «невидимками». Они существовали только в виртуальном пространстве форума – эти глубоководные рыбки с крошечными фонариками на лбах разевали пасти, нашпигованные зубами, и свободно дышали под толщей воды, где давление для людей было несовместимо с жизнью. Когда Лара по утрам выползала в сквер, толкая перед собой коляску, она вглядывалась в лица других женщин, которые вели за руку детей, или играли с ними на детской площадке, или также везли коляски, уткнувшись в телефон. Каждая из них могла быть «невидимкой». Вот одна кричит на мальчика, которого стукнули пластмассовым ведерком в песочнице, и теперь он захлебывается соплями: «Чего нюни распустил? Ты же мужчина!» Это она сидит по ночам на форуме и пишет, что не выносит запах сына? А вот другая тащит за собой расхныкавшуюся девочку: «Отдам тебя дяде, если будешь так себя вести!» Это она призналась вчера, что хотела выйти в окно?
Неделями Лара ничего не писала на форуме, только читала, подчищая за собой историю в браузере. А потом набрала воздуха в грудь и нырнула:
«Не могу смотреть на себя в зеркало. Ненавижу ее за то, что она сделала с моим телом».
Лара наблюдала, как под ее сообщением появляются комментарии «невидимок» про выпавшие волосы и кариес, про сосудистые сетки на икрах, про растяжки, про потрескавшиеся соски, к которым больно прикоснуться. Лара представляла, как десятки, сотни женщин стоят голыми перед зеркалами, и их ненависть к собственным телам искажает отражения – неправдоподобно вытягивает грудь, раздувает необъятный живот – и множит, множит их, как в бесконечной «Комнате смеха».