Чем ближе ты подходишь к дому, тем выше риск преступления. ОБЖ, десятый класс, параграф четвертый. Теория «последнего километра». Ты расслабляешься, ты же почти в квартире, вот, тебя даже видно из окон, ты не обращаешь внимания на незнакомца – если он, конечно, не в плюшевом костюме зайца – впускаешь его за собой. На последнем километре с тобой уже ничего не может случиться. И ты ошибаешься.

Учебник вторил маме: мужиков стоит бояться.

Девчонку из подъезда напротив как-то бабушка отправила за молоком для блинов. Два шага от дома, день. Ей было семнадцать, мама называла ее Камбалой из-за широкого плоского лица и близко посаженных глаз. Говорили, она была умственно отсталой. Пацаны, малолетки, прижали ее тогда за магазином, зачем-то заставили выпить целый пакет молока – разыгрывали сцену из «Горькой луны», которую взял в прокате старший брат одного из них. Камбала сначала глупо улыбалась, а потом ее едва не тошнило, молоко текло по подбородку, шее, животу, сарафан промок. «Пей, пей, пей!» Пацаны ржали, заставили ее снять лифчик. Самый мелкий на спор слизывал молоко у нее с груди. Потом они ее прогнали. «Ничего такого», – сказали соседи. Бабушка отругала Камбалу за то, что она потратила деньги и не принесла молока. «Ну, развлеклись немного ребята, они ж ее не тронули». В прошлом году Камбала вышла из окна. «А нечего короткие юбки надевать».

Я носила джинсы и надеялась, что они меня защитят.

Под аркой, ведущей во двор, я остановилась. Вдохнула настолько, чтобы хватило воздуха выдать скороговоркой:

– Дальше-я-сама-спасибо-что-проводили-до-свидания.

И пока Заяц (предположительно – маньяк) не успел ответить, я перебежала через двор – если честно, я плохо бегала только на физкультуре – и скрылась в подъезде. Загадала по привычке: если добегу до первой площадки, пока дверь не захлопнется – все будет хорошо. Свет от телефона запрыгал по ступенькам.

Два процента заряда и еще пять минут, чтобы добраться до четвертого этажа вовремя. Чтобы дома в десять. Перед глазами замелькали рекламные щиты со слоганом: «Двадцать два ноль-ноль – детям пора домой». «Детям» – это про меня, что ли? Я взбиралась по лестнице, хватаясь за перила, облепленные еще теплой мягкой жвачкой. Сердце колотилось.

На втором этаже притормозила, прислушалась. Никто за мной не гнался.

Прежде чем батарейка на телефоне сдохла, я прочитала ответ.

Дура.

Дальше пришлось подниматься медленно, вслепую, нащупывать ногой ступеньки. В мокрую ладонь впечатались ключи. Я нырнула в темноту квартиры, пробралась сквозь плотный, тяжелый воздух, пропитанный привычным запахом речной тины. В одних трусах и налобном фонарике мама, как водолаз, плавала по кухне. Обвисшие груди, будто две одноглазые рыбины, шлепали ее по выпуклому животу. Сиськи бы хоть прикрыла. Синие языки пламени на плите шевелились морскими водорослями, плясало масло. Мама окунала мокрые тушки в муку.

– Всю заморозку не получится пережарить, – сказала она, ослепляя меня налобным фонариком. – Холодильник еще потечет, не дай бог…

Она вытерла кухонным полотенцем пот, собравшийся под грудью. Дышать было невыносимо, будто правда глубоко под водой легкие сдавливала кессонная болезнь.

– Понаставили кондиционеров! Какой-то судак врубил на всю мощь, вот подстанция и не выдержала.

Мама швырнула очередную рыбину на сковородку, и от брызг синий огонь взорвался рыжими всполохами. Мама успела отпрыгнуть, прикрывая грудь от масляной перестрелки.

– Зараза…

Без привычных воплей из телевизора было как-то странно говорить с мамой вот так, почти в тишине, от тотальной власти которой нас спасал только треск пузырящегося масла. Не рассказывать, главное – ничего не рассказывать. Я потянулась отломить хрустящий хвостик карася, хотя знала, мама ненавидит, когда я объедаю зажаренные хвосты, плавники и подгоревшую корочку. Мама ненавидит, когда я обдираю только ребра, оставляя игольчатые спинки нетронутыми, после того, как ей пришлось пинцетом доставать из моей распухшей миндалины застрявшую кость.

– Куда? – Мама ударила по руке, и я отдернула пальцы, испачканные жиром. – Ты на часы смотрела? Как там было, про яблоко… Хочешь жрать…

– Нет у нас яблок.

– Вон, кефирчику выпей. А то пропадет… Неизвестно, когда теперь свет дадут.

Сунув голову в темные, еще прохладные внутренности холодильника, я подумала, что могла бы простоять так всю ночь, но мама прикрикнула, чтобы я не держала долго дверцу открытой, не выпускала остатки холода. Я выскользнула из кухни с пакетом кефира и вылила его в унитаз.

Обычных свечей я не нашла, поэтому поставила церковную – мама как-то купила пачку «про запас»: тонкие – за здравие, потолще – бабушке за упокой. В ее неровном свете мерцали глянцевые постеры на стенах – сомнительный иконостас, вырванный из журнала «Yes» в двенадцать лет, и Дева Мария новейшего периода: голый живот с пирсингом в пупке, соломенные волосы, оскал ровных отбеленных зубов. Oops!.. I Did It Again. Я даже песен ее толком не слушала, так… хотела быть как все, к тому же прятала детские, неуместные обои с мультяшными зайцами. Прямо сейчас зайцы и вовсе выглядели как издевка. Если сорвать постеры, на обоях останутся длинные полоски, как свежие, еще не затянувшиеся раны. Мама будет ругаться.