Шрифт:
Утром, одиннадцать часов назад, когда я выполз из ванной, она сидела на диване, уставившись в телевизор.
– Ты все еще здесь? Мы рассчитались. Проваливай.
– Не могу.
– Послушай, нет у меня больше денег. Я и так накинул сверху. У меня на сегодня планы, так что будь добра…
– Но я не могу, – повторила она и показала на экран. – Штормовое предупреждение.
Сравнительный анализ изображения за окном и картинки в телевизоре показал: я, мать твою, попал.
– Вызови такси.
Она зарылась обратно в простыни.
– Пыталась. Связи нет.
– Значит, дойдешь пешком!
– Улицы затопило, как я пойду?
– Да мне насрать! Ты должна уйти.
У меня, в конце концов, планы. Я должен был остаться один.
Пока она искала за диваном свои хлопковые и бесшовные, я ушел на кухню. Ткнул электрический чайник, нажал на кнопку «предварительная стирка» и открыл кран, чтобы набрать воды в фильтр. Кухня наполнилась мурлыкающими, булькающими и шипящими звуками, но даже этот наспех сотворенный ансамбль не мог заглушить шума грозы и тошнотворных мыслишек.
Заложник в собственной квартире.
Мне не хотелось дотрагиваться до нее, но переговоры – не мое. Она не сопротивлялась, когда я схватил ее за плечо и подтолкнул к выходу.
– Пережди на лестничной клетке, – буркнул я и захлопнул дверь.
Десять часов назад я наблюдал, как ветер старательно гнет крышу соседнего дома, и размешивал кофе. Я пью без сахара, но сейчас кинул два кубика. Хотел узнать, какой вкус был у кофе, который по утрам пила М. Она бы посмеялась надо мной: «Вот чудик, надо же так обмишулиться!» Уж не знаю, из каких пыльных словарей она вытащила это дурацкое слово. Повторяла его частенько. И конечно, по отношению ко мне.
М. открыла бы дверь, я знаю. Мне казалось, я чувствую ее взгляд. Черт, черт, черт. Не люблю, когда меняются планы.
– Заходи.
Смуглое, ссутулившееся, угловатое свидетельство моей вчерашней слабости сидело на верхней ступеньке и играло в Angry Birds.
– Ничего не трогай, – сказал я. – Сиди тихо, чтобы ни единого звука.
– А кофе можно?
– Кухня там. Для особо одаренных повторяю: ни единого…
«Печеньки нашла!» – донеслось из кухни, и я пожалел, что впустил ее обратно.
Восемь часов назад она смотрела новости: режим ЧС, затопленный туннель, обрыв линий передачи, двое погибших… Ведущий имел в виду: «Дружочек, ты застрял».
– Да выключи уже наконец! – не выдержал я.
Оставшись в одной футболке, она бродила по комнате, заставляя меня нервничать – я ждал, что она обязательно что-нибудь стащит.
– Ой, это ваше? – Она заметила в углу черный футляр. – Это же контрабас?
Мне хотелось пошутить, мол, ого, проститутка и разбирается в музыке, но сдержался.
– Ага. Играл в оркестре. Уже нет.
– Почему?
– Выгнали.
– Почему?
– Потому что пил.
– Почему?
– Что ты как дите малое, почему да почему? Не твое дело.
Она подошла к рабочему столу.
– Кто это? – наклонилась к снимку, пришпиленному к лампе.
Счастливые мы, я и М., после того как она шепнула мне на ухо: «Я буду любить тебя до тех пор, пока наш траходром не превратится в овощебазу», и тетенька в сиреневом платье, не понимая, почему мы ржем, пробормотала: «Можете поцеловать невесту». Я отчетливо помнил брошь в виде стрекозы на ее выпирающей груди, значит, уже был пьян.
– Не трогай! – рявкнул я, потом сдержанно добавил: – Не твое дело. Сядь и заткнись.
Я курил, пытался читать, что-то из Пелевина. М. читала его, и я хотел понять почему. Перечитывал одну и ту же строчку снова и снова и никак не мог врубиться, о чем речь.
Конечно же, ее хватило не больше чем на пять минут:
– Что вы читаете?
Да твою ж мать.
– Почему ты все время выкаешь?
– Мы с вами незнакомы.
«Господи, да я же в рот тебя имел!» – хотел возразить я, но промолчал.
Шесть часов назад она спросила:
– Может, сексом займемся?
– Налички нет.
Она запустила руку под футболку, растягивая мордочку Микки-Мауса в широкой ухмылке.
– Бесплатно.
– Не надо.
Убрала руку, посидела молча, потом выдала:
– Волгоград.
– Что Волгоград?
– Вам на «дэ».
Я застонал.
– Ну, хорошо. Не хотите в города, давайте в «правду или действие».
– Окей. Давай ты выберешь действие и свалишь из моей квартиры. Слабо?