Я не верила в вещие сны. Мама верила.

В семь лет тупым кухонным ножом я вырезала на столе сердце.

Скажи, что я ее люблю.

Мама должна знать, что я ее люблю. Мама отхлестала по рукам древним символом власти и спрятала сердце под скатертью в апельсинах.

В шестнадцать лет я поверю маме. Там ему и место.

Если при зрении в минус шесть носить очки на минус три, потому что ты не можешь заикнуться при маме о новых линзах, прими как данность два нижеследующих факта. Первый: люди считают тебя надменной. Встречаясь с людьми, ты презрительно щуришься, хотя на самом деле ты просто пытаешься их разглядеть. Второй: любой путь, даже знакомая тропинка через парк, потом два квартала и поворот налево во двор, ночью распадается на смазанные кадры голливудского хоррора. Сценарий банален до зевоты. Искаженные криком лица, что превращаются в кляксы теней на зыбком асфальте, звериные силуэты, что оборачиваются мусорными пакетами. Одно дело – выключить свет, натянуть до подбородка одеяло и зажмуриваться в продуманные режиссером моменты. Совсем другое – оказаться персонажем такого фильма. Подслеповатой героиней, которую убьют первой.

Стальная махина, похожая на гигантское велосипедное колесо, лениво вращала спицами над верхушками каштанов. Вознесшийся к небесам в желтой кабинке наверняка все еще видел кровоподтек заката, пока мы внизу слепли от сумерек. Темнело. Очертания колеса обозрения расплывались, и только огоньки по кругу пульсировали неоновым светом, подчиняясь неслышному ритму. А потом погас первый фонарь. Второй, третий. Огоньки погасли разом, как в зрительном зале кинотеатра. Свет вырубился, а кино всё не начиналось. Кто-то закричал.

Когда разом вспыхнули фонарики на брелоках, экраны телефонов и зажигалки, показалось, что рой светлячков заплясал между деревьями. Правда, волшебство портили вопли застрявших на колесе обозрения. Я пыталась разглядеть в темноте остановившиеся кабинки, откуда доносились крики, вперемешку, как ни странно, с повизгиваниями от смеха. Каково это – повиснуть над растекающейся чернилами бездной, между небом и землей? Как во сне, когда я ориксом замираю над обрывом? Ноги скользят, выбивая камни, не удержаться, не спастись, я лечу в пропасть и просыпаюсь, взмокшая, с застрявшим в горле криком…

В тусклом сиянии экрана телефона, на котором всплывали сообщения от мамы, я пробиралась к выходу из парка. Если при зрении в минус шесть носить очки на минус три, потому что ты не можешь заикнуться при маме о новых линзах, прими как данность, что твой слух обостряется и каждое шуршание целлофана кажется оглушительным грохотом. Хотя на самом деле нет ни единого дуновения ветерка, так что лучше не задумываться, отчего целлофан шуршит.

Контуры остывших фонарей по обе стороны, раз-два… Фредди заберет тебя… Я фыркнула. Свет от телефона выхватил из темноты силуэт, и я вздрогнула. Замедлила шаг. Сколько ни всматривайся, с очками на минус три не разглядишь. Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы. Какое-то размытое пятно в конце дороги. Пусть это будет просто пакет, пусть это будет просто пакет… Пакет зашевелился и встал на четыре лапы. Кто-то неверно склеил пленку на монтаже, и кадры хоррора сменились вестерном: два ковбоя друг против друга, глаза в глаза, руки на кобуре. Кто первый нападет?

Я не боялась собак. Мама боялась. Мама боялась трех «с»: собак, самолетов и смерти. Я боялась двух «м»: мужчин и маму. Еще высоты, но она не вписывается в стройный буквенный ряд.

Пес зарычал, тихо, но внятно. Был бы у меня и вправду пистолет… Или хотя бы перцовый баллончик.

– Пошел! А ну, пошел отсюда! – Голос раздался у меня за спиной, и в пса полетела смятая банка колы. Тот отпрыгнул в кусты.

Я обернулась. Огромный белый заяц снимал ушастую голову. Добро пожаловать обратно в хоррор. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы пес остался. Где вообще продаются перцовые баллончики? Не в супермаркете же.

Под головой зайца с мультяшными глазами навыкат – взлохмаченная белобрысая голова.

– Уф, аж вспотел, – сказала она, а я все не могла отвести взгляд от оторванной заячьей башки под мышкой.

Не из «Донни Дарко», конечно, без ряда заостренных зубов и со зрачками, нарисованными в диснеевском стиле, и на том спасибо. Но все же не так я себе представляла рыцаря, спасающего даму в беде.

Голова поменьше, что торчала из тушки, продолжила:

– Вот же чертова псина приблудилась. – Мохнатая лапа взметнулась в сторону кустов, предполагаю, делая неприличный жест. – Я сторожу говорю, отстреливать их надо, тут детишки все-таки…

«Детишки» – это он про меня, что ли? Ему самому на вид было лет семнадцать. Я отступила на шаг. Подумала, голый ли он под костюмом.

– Ты одна? – спросил Заяц.

Бегала я плохо. По физкультуре у меня освобождение. Поэтому пришлось кивнуть.

– Свет, походу, во всем районе вырубили. – Заяц попытался почесать нос лапой. – Авария или черт знает что у них там такое. МЧС уже вызвали, будут снимать этих несчастных на чертовом колесе… Давай провожу тебя, что ли.

Нет, благодарю, сама дойду, хорошего вечера. Другая я – та, у которой никогда не потеют ладони, – ответила спокойно, без дрожи в голосе, возможно, даже позволила снисходительную улыбку, а потом развернулась и ушла. Все, что смогла сделать та, у которой от страха всегда были влажные руки, – молча пуститься вслед за белым кроликом в темноту.

Утекай. В подворотне нас ждет маниак…

Тропинка через парк, два квартала и поворот налево во двор. Не хотелось, чтобы Заяц узнал мой адрес, но я шагала, потому что не могла сказать ни слова. Я рассматривала свалявшуюся белую шерсть на его спине. Мне казалось, мы довольно забавно выглядим со стороны, но смеяться почему-то не тянуло. Ноги зудели под намокшей от пота джинсовой тканью. Мама говорила, первая группа крови для комаров что мед. А еще мама говорила, что все мужики – сволочи и их стоит бояться. Все они сволочи, Варька, все. Я нащупала ключи в кармане, погладила пальцем острый ребристый край. Если что, в мягкое: висок, глаз. Не знаю, смогла бы. Не пробовала.