— Понятно. Но вы сами были пьяны — и могли не воспринять перегар… В любом случае, мы обязаны его допросить.

— Вы этого не делали раньше?

— Делали.

— Вы считаете меня чокнутой идиоткой…

— Почему же?

— Вместо того, чтобы начать с того, как меня искали, вы узнаете, с кем я спала за последние десять лет.

Мне надоело лежать, и я села на кровати, привалившись спиной к стене.

— Вы все узнаете. Но, по-моему, вам лучше не… короче, не перегружаться.

— Мне лучше знать. Меня искали?

— Искали. Заявление о пропаже подала ваша подруга, Татьяна Миронова…

Это было двенадцатого ноября.

— Его приняли?

— Приняли. Я знаю, на что вы намекаете, но в любом случае с момента вашего похищения прошло три дня. Этим занимался не я. Проверили вашу редакцию, но там сказали, что десятого числа вы не вышли на работу. Мы поговорили с Мироновой. От нее узнали про вашего друга. Поговорили с ним. Он все рассказал про тот вечер.

— И что же — Дубов ваш подозреваемый?

— Пока нет. Следствие прорабатывает много версий. Дело о вашей пропаже и это… объединены. Что вы скажете о ваших отношениях с Артуром Векшиным?

Вы с ним не виделись давно?

— Кажется, на тот момент три недели.

Я вспомнила его эсэмеску. «Три недели (подсчитано)». Я уже начала забывать его лицо. Неужели Гмызин считает, что он причастен? Ерунда.

— Теперь мы займемся им вплотную.

— У Артура нет машины.

— И что?

— Меня же везли. Скорее всего, в багажнике.

— Это технические детали. Нам сейчас важно выяснить, у кого были мотивы сделать с вами такое, — просопел Гмызин. — Что можете сказать о своих знакомых женщинах.

— Вам придется слушать долго, потому что их больше.

— Я для того и пришел.

Я нарочно углубилась в перечисление всех близких и не очень подруг, вспомнила тех, кого знала только по имени или только в лицо. Гмызин записывал, старательно. Мне стало его жалко. Он потел в теплой палате. Запах пота стал резче.

Наконец я остановилась. Следователь что-то промычал себе под нос.

— Ну и что, шансы большие?

— Дело сложное — не буду вас обнадеживать. Мы сделаем все, что сумеем.

— Ясно.

Общие стандартные слова. Отговорки. Гмызин умело притворялся, изображая заинтересованность, я это улавливала по голосу. Ему хотелось как можно быстрее уйти отсюда.

— Когда вы еще придете? — спросила я.

— Скоро. Так что насчет Векшина… Вы умолчали о нем главное…

— Главное?

— Кто он? Как человек?

— Я не психолог…

— Я же говорю: мне нужно знать ваше мнение. Пусть оно будет сто раз субъективно. Объективным портретом займемся мы.

Пришлось мне возвращаться к Артуру и рассказывать историю нашего знакомства. При этом я чувствовала себя предательницей. Почему-то все во мне сопротивлялось такому эксгибиционизму. С Лешей было проще, понятней — я выложила о нем все, что знала. Артур и его непонятная, скрытая жизнь наоборот, будто накладывали на меня обязательства хранить подробности в тайне. Глупость, конечно, но я ощущала себя именно так.

Следователь резво записывал все в свою тетрадь.

— В моей сумке был мобильник. Его, наверное, уже продали.

— Проверим, — сказал Гмызин, собираясь уходить.

Эта встреча ничего не прояснила, только умножила во много раз количество вопросов. У меня стала болеть голова.

Было чувство, что дорожку, которую я нашла в болоте, вдруг затянуло туманом. Я шла неизвестно куда, ничего не видя. Да, в прямом смысле — ничего.

— Всего вам хорошего. До свиданья. Я приду еще. Или мой коллега, — сказал Гмызин, продвигаясь к выходу.

Я не ответила, считая, что для него много чести. В палате и так остался его запах: табак, пот, дезодорант. Шаги следователя стихли, но на его место пришел кто-то другой.

Видение похитителя было очень живым, ощутимым. Я свернулась калачиком под одеялом и лежала тихо как мышка. Неужели у меня галлюцинации? Мне казалось, что он здесь, стоит в углу комнатки и смотрит, думает о чем-то.

Улыбается — потому что рад моим страданиям.

Появилась медсестра. Я хотела ее расцеловать.

Начальный период моей адаптации в нормальном мире был тяжелым, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что меня ожидало потом.

Месяцы отчаяния, страха, самых черных мыслей. Были дни, когда я погружалась в нечто вроде кататонии. Не двигалась, не говорила, почти не дышала. Внутри себя я без конца прокручивала ту сцену: скальпель движется к моему лицу и вонзается в левый глаз, методично взрезая стекловидное тело.