— Она где-то здесь, но ты вряд ли ее увидишь. Она очень стеснительная.

Мэдисон подвинулась к нему поближе.

— А почему ее зовут Мила? — прошептала она.

Он все еще рылся в пикапе, и ответ прозвучал почти скороговоркой. Видимо, он это часто повторял.

— Мила мылит, Мила моет, Мила мелет! Забирай свой рюкзак. Сможешь его нести?

Мэдисон улыбнулась.

— Если я скажу «нет», ты понесешь его за меня?

Она дразнила его, но Том словно не заметил этого.

— Да, — просто сказал он.

На мгновение их глаза встретились, и Мэдисон почувствовала, как ее сердце начинает биться все сильнее. Она торопливо отвела взгляд.

— Я понесу сама, — сказала она.

Кроме рюкзака, Том тащил еще большую лодку. Они прошли так около мили. Наконец, он остановился, положил лодку на землю и надул ее. Мэдисон огляделась. Слева на пятьдесят футов вверх уходила ровная скала. Справа текла река, которая в этом месте была намного глубже, чем там, где стоял пикап. Между ней и скалой, в тени огромного нависшего камня, было тихо и уютно, и Мэдисон вдруг осознала, что осталась с Томом наедине…

Он укладывал вещи в лодку. Роджер бы на его месте стал ныть, что ему приходится все делать самому. Но, конечно, глупо даже сравнивать: Роджер, просто никогда бы не отправился в поход с женщиной. Он был «настоящий» мужчина: предпочитал проводить время в мужской компании. С Роджером…

— А что ты делаешь со своей красотой? — спросил Том, прерывая ее мысли.

— С чем? — растерялась Мэдисон. Том повторил тем же серьезным тоном:

— Со своей красотой. Что ты с ней делаешь?

— Увлажняю, — медленно проговорила она. — Кожа… сухая…

Он столкнул лодку в воду, приглашая жестом забраться туда.

— Такая красота — это талант, вроде игры на фортепиано или рисования. Так что же ты делаешь со своим талантом?

Мэдисон вцепилась в канаты по бокам лодки и молчала. Она никогда не думала о своей красоте как о таланте.

Том сел на весла и повел лодку мимо больших валунов. Солнце сияло сквозь листву, и было очень тихо.

— Мой родной город послал меня в Нью-Йорк, чтобы я стала моделью!

— И что же тебе помешало? Ведь не Роджер?

Похоже, у Тома неплохая интуиция…

— А почему ты не веришь, что я могла бросить головокружительную карьеру модели ради того, чтобы поставить на ноги любимого человека?

— Ты с такой радостью рассказываешь о своей работе сиделкой… Ты любишь ухаживать за больными. Но в твоем рассказе нет никакого интереса к самому Роджеру. Значит, тебе просто больше нравится быть сиделкой, чем моделью.

Она рассмеялась, оперлась спиной о резиновый бортик и свесила вниз руку.

— Ты прав! Многие девочки мечтают о блестящей карьере модели, но я ненавидела модельный бизнес. И потом мне все время казалось, что я становлюсь все страшнее и страшнее.

Том перестал грести и посмотрел на нее. Мэдисон понравилось его выражение лица.

Оно говорило, что она просто не может быть некрасивой.

— Быть моделью — это наука, — добавила она. — Наверное, слишком сложная для меня.

— А разве быть сиделкой — не наука?

Он снова был прав. Мэдисон вздохнула и замолчала, начиная сердиться.

— Да, Роджер — придурок, и ты его не любишь и никогда не любила, — жестко продолжал Том. — Но ты вся светишься, рассказывая о том, как лечила его. Ты вернулась к нему, потому что хотела этого. Мы все делаем то, что хотим. Тогда почему ты не захотела стать моделью?

— А ты настырный, — сказала она и на мгновение отвела взгляд. — Ну ладно… Дело в том, что мне очень нравилось быть самой красивой девушкой у себя в городе. Мне нравилось, когда люди останавливались поговорить со мной, и нравилось притворяться, будто я не знаю, почему они останавливаются.

Она пыталась понять, как он воспринял ее признание. Мэдисон не привыкла говорить о своей красоте. Она старательно отработала скромную улыбку для тех случаев, когда кто-нибудь говорил ей, что она красива. Ей нравилось притворяться, будто она никогда раньше ничего не слышала о своей внешности.

— Но в Нью-Йорке таких, как я — пруд пруди. Там я перестала быть чем-то особенным.

— Неправда, — спокойно сказал Том. — Я живу в Нью-Йорке, и мне не каждый день встречаются такие красивые девушки.

— Но они все равно есть. Они рано встают и поздно ложатся. А днем их третируют, заставляют подняться, сесть, взглянуть и… сделать все, что только можно придумать, — она поморщилась, — и еще критикуют. Как раз этого мое самолюбие не смогло вынести.

Том какое то время греб молча. Потом спросил: