— А за что тебя можно критиковать?

— У меня один глаз немного меньше другого. И слишком толстый зад.

Том хмыкнул.

— Ты совершенство! Если у тебя есть какие то изъяны, то они есть и у девиц с журнальных обложек.

Мэдисон улыбнулась.

— Ну, конечно, есть! И они учатся их скрывать. Здорово помогает освещение. Когда свет поставлен грамотно…

Мэдисон не закончила фразу. Том вновь угадал: она не стала моделью потому, что не захотела, а вовсе не ради Роджера.

— А почему ты пошел в медицину?

— Когда мне было девять лет, на моих глазах утонула моя двоюродная сестра. И я захотел научиться сохранять людям жизнь.

Мэдисон помолчала.

— До травмы Роджера у меня на глазах умирала моя мать. Долгие четыре года…

Течения почти не было, и вода сверкала на солнце.

— Ты ухаживала за матерью вместо того, чтобы учиться в колледже?

Мэдисон удивленно покачала головой.

— Я начинаю подозревать, что ты ясновидящий.

Он усмехнулся.

— Просто читаю детективы. Мне нравится наблюдать за людьми. Я люблю по крупицам собирать факты, складывать их воедино и смотреть, что получилось.

— Да? И когда ты увидел меня впервые, то решил, что я собираюсь выудить у тебя деньги. Или шантажировать твою сестру.

Том склонил голову набок.

— Меня сбила с толку твоя красота. А что еще ты хочешь узнать обо мне? Я ведь классный парень! Много где побывал и много повидал.

— В мединституте? Я думала, там студенты круглые сутки учатся!

— Мне тридцать один, так что я не всю жизнь просидел за партой.

Для Мэдисон, которой было двадцать три года, его возраст казался почти старостью, по крайней мере, очень солидным.

— Я была только в Монтане и Нью-Йорке. Но я бы очень хотела поехать в Тибет. В Перу. В Марокко. На какой-нибудь тропический остров. В Австралию. На Галапагосы, чтобы увидеть черепах.

Том улыбнулся.

— Я расскажу тебе об этих странах.

— Ты был там? — спросила она с недоверием.

— Да. С чего начнем?

Она на минуту задумалась.

— С Австралии.

И до конца дня Мэдисон слушала рассказы Тома. Она не заметила, как сильно у нее болят ноги. Но когда солнце село, Том подвел лодку к берегу для ночлега, и Мэдисон ступила на землю, ступни пронзила острая боль.

Том заметил, что она сморщилась и хромает. Он усадил Мэдисон на большой плоский камень, положил ее ногу себе на колено и расшнуровал ботинок.

— Я должен был догадаться, что твоя обувка совсем износилась, — хмуро сказал он и показал ей мозоли на большом пальце и на пятке. — Они могут воспалиться! Сын бывшего президента умер оттого, что растер ногу, играя в теннис.

Том опустил ее ногу, расстегнул свой рюкзак и достал аптечку. Мэдисон рассмеялась.

— А как же прогресс здравоохранения?

Но Том не улыбнулся. Он смочил стерильный бинт чистой водой и вытер кровь.

— Прогресс прогрессом, но я видел, как в Англии, например, снова лечат пиявками.

И Мэдисон с интересом выслушала его рассказ о том, как врачи используют пиявок, чтобы те высасывали лишнюю кровь из ампутированных пальцев, которые снова пришили к руке.

— А тебе никогда не хотелось заняться медициной? — вдруг спросил Том.

— Стать сиделкой?

— Да нет, врачом, — тихо отозвался он, перебинтовывая ей ногу.

— Мне?! Врачом? — воскликнула Мэдисон таким тоном, что Тому все стало ясно.

Он нахмурился.

— Ты уже занималась лечением двух людей. Почему бы не продолжить?

— Да, но один из моих пациентов умер, а другой… Роджер ненавидит меня за то, что я сделала для него. Он заявил, что у меня такие же способности ухаживать за больными, как у садиста.

Том фыркнул.

— Роджер просто тебе завидует.

— Мне? — снова удивилась Мэдисон.

— Конечно. От него исходит зависть, как вонь от рыбы, пролежавшей неделю на солнце. Роджер прекрасно знает, что ты умнее его, да к тому же красивее и добрее. Как он может вообще сравнивать себя с тобой?

— Со мной, — повторила Мэдисон, — с крутой девицей из Монтаны.

Том ничего не ответил и не извинился за то, что назвал ее так еще до того, как увидел. Он продолжал бинтовать ей ноги, и Мэдисон подумала, что он делает это слишком долго. Но пусть так держит ее ногу — или прикасается к ней — хоть всю жизнь.