Он робел перед ней.

– Сами наливайте, Вера Ивановна. Я ведь не пью.

– Будь мужчиной и хозяином. Ах, дочь посмотреть?

За пологом склонились над спящей в ивовой качалке девочкой. Черная линия сомкнутых ресниц, точно такая же, как у Михаила, к вискам скошенная, много сказала Александру: перед ним свои, эта женщина и тем более этот ребенок. За столом держал себя уверенно, потому что нашел свое место в жизни этих людей.

– Что нового, Саша?

По лицу понял: спрашивала о Михаиле.

– Он жив. Я это чувствую.

– Если бы! Мне бы только увидеть его на одну минуту, сказать ему одно слово, а там...

– На одну минуту встречаться? Стоит ли?

– О, минута много значит иногда... В минуту можно стать глубоко несчастной или счастливой. Человека губят не годы, а минута. Что я тебе говорю? Ты же вояка, знаешь такие стороны жизни, о которых я не подозреваю даже. Пей, Александр.

– Дай-ка мне лучше воды, Вера.

– В первую побывку ты меня прямо-таки раздавил. Такой тварью книжной почувствовала себя после встречи.

– Это на тебя Михаил повлиял.

– Не понимала я его.

– А сам он себя понимал?

– Мы с ним уж очень разные, несоединимо разные. Он в таких широтах психологических... Не то говорю, да? Я постарела. Не только лицом, душой, опытом, что ли, чувствами, не знаю чем, но стара. Ты светлый, цельный?

– Кругом было затемнение, поневоле будешь светлый, - пошутил Александр.

– Я любовалась, как ты избенку строил: вот она, сама жизнь! Уравновешенность.

Вера все эти дни, ожидая прихода Александра, жила нервно, напряженно. И теперь чувствовала себя в непривычной душевной сдвинутости, даже не удивляясь тому, что вот-вот сделает что-то непредвиденное. Острая и нежная жалость к нему, большому, не по годам суровому мальчику, сломила ее. Может быть, это и была любовь - она не знала и еще меньше умела говорить об этом. Она согнулась, уткнувшись лицом в свои колени. Не от отчаяния плакала она.

– Это пройдет, Вера, все пройдет.

"Может быть. С Холодовым прошло. Александр не понял меня". Так думалось с меньшей обидой.

Александр смотрел на родимое пятно на шее в мягкой каштановой повители волос, и было в этом родимом пятне столько детского, жалостного, что он как-то очень круто взял почти отеческий тон, коснувшись ее плеча рукой.

– Пойдем-ка к старику, сестрица!

Выпрямилась и будто проснулась: стоял перед ней тот самый, Александр, которого любили дети и слушались взрослые: приветливым спокойствием дышало лицо.

– Проводи меня, Вера.
– Он протянул руку.

Она не могла захватить всю кисть, сжала два пальца. Вылезли из оврага, остановились у тачки с камнем-дичком.

– Саня-а-а!
– звал отец.

– Вера, помоги довезти.

Глаза встретились. Улыбнулась жалко, все же помогла довезти камень до дома.

А через неделю Александр подвел к калитке с навесом рослую тонкую девушку в косынке на темных кудрях и, положив тяжелую, ласковую руку на ее плечо, толкнул в разлив вечерней зари:

– Смелее, Оксана!

И так кругло и хорошо получилось это "о", что Оксана тут же, ступив одной ногой во двор, обняла Александра, обнажив острые смуглые локти. Он улыбнулся глазами, снял со своих плеч ее руки.

– Поживи, отдохни. Ничем тебя не связываю.

– Я еще с тех пор, помнишь, лесами отступали... И все думала о тебе.

– Поживи. Дым пока не выветрился из души у меня. Слушайся старших, Оксана.

В зеленой вечерней дремоте ожившего после пожара сада нашел он отца у дымившейся летней печки.

– Батя, вот эту зовут Оксаной.

Денису поначалу не поглянулась эта девчонка с горделивым польским профилем. Поговорил с ней и почувствовал: простая, не заносчивая. Встали на берегу Волги и вместе со столбом дыма отразились в спокойной воде.

– Глядись, Оксана, в реку. Запомнит тебя Волга, наша будешь.

– Она с Немана, - сказал Александр и тихо шепнул отцу: - Ее отец политрук Лунь... любил я его. А дочь вся в отца.

Принесла в семью девчонка радость. Как роса на сникшую от зноя траву, пала теплом на сердце Дениса любовь к ней. Веселая и ласковая была Оксана, жизнь как-то разумно и отрадно упрощалась при ней.

Лена и Вера поплакали - одна над своим затянувшимся девичеством, другая - над многим плакала: над собой, над Михаилом, над Александром - не такую вроде бы нужно ему жену, очень уж простенькая, бездумно распевающая. Еще горше затосковали глаза Веры. Теперь только поняла, что любила и ревновала Крупновых и больше всех из них какой-то особенной любовью была привязана к Александру.

Лена считала, что брат нашел девушку по себе. К ней она относилась покровительственно, учила ее хозяйству, подбирала книги по ее развитию. Постепенно передав в ее руки домашние дела и детей, Лена получила свободу и пользовалась ею в полную меру. Она отдохнула, поправилась, похорошела, как могут хорошеть двадцатипятилетние сильные белокурые девушки, входящие в полный расцвет к этим годам.