Матвей глядел в глаза Юрия.

– Жизнь ты, жизнь...

– Жизнь такая, дядя Матвей, себя не любишь, а живешь в себе. А кого любишь, тех нету. Юльку я похоронил.
– Юрий обтер мокрую ниже повязки скулу.

– А ведь еще позавчера ночью в Тегеране я пил с товарищами за нашу победу, потом за город-герой. Им-то все просто: герой, и конец. А ведь тут мы, Крупновы... могилы наши.

В машине Юрий бездумно играл баритоном, горестно удивляя дядю:

– В гареме красивые девки? Чай, шахиншах поделился?

– Юрка, ты, Юрка... все шутишь парень...

Яркие губы Юрия улыбкой расправляли суровые скобки морщин, острый приземляющий глаз голубел горячим строптивым озорством.

– Ну, если таких усачей вяжет застенчивость, что же тогда нам делать? А что пили в честь дня рождения лучшего друга Советов Черчилля?

– Была даже... русская водка.

– Факт остается фактом: немец был на Волге, тут отвернули ему башку. Наш позор и наша победа. До самой осени вытаскивали трупы, жгли за городом. Смрад густой. Больше миллиона полегло.

– Лена, как Лена?

– Лена? Решила, что всех женихов ее перебили, загорюнится она в старых девах, - говорил Юрий, остановив машину у переезда.

Улыбаясь лишь при одном воспоминании, как ясноглазая девчонка катала его на катере по Волге, а он с принужденным бесстрашием похохатывал, вздрагивал от холодных брызг, кропивших лицо, Матвей возразил Юрию:

– Лена шутит, конечно, о женихах.

– Со слезой временами. Так куда тебя? На завод или в подвал к Лене?

– К Лене, только к ней!

IV

Вечером Лена и Матвей искупали в корыте четырехлетнего Костю и годовалую дочь Юрия, Юльку, накормили пшенной кашей и уложили спать в одной из трех комнат подвала.

Тут, под грудой рухнувшего на подвал пятиэтажного дома, млела редчайше уютная, с керосиновой лампой на столе, с горячей печкой в углу тишина. Только шипение поземки за низкими, вровень с землей окнами напоминало Матвею намертво разъятый по кирпичу, павший в боях город.

Приезд Матвея выбил Лену из привычной примиренности со своим несчастьем, затянувшимся девичеством. Обычно вечерами они сидели в комнате с детьми за книгой или шитьем. Теперь, привернув лампу, положила в тумбочку эстетику Гегеля, встала на высокие каблуки черных туфель и, накинув на плечи голубую вязаную кофточку поверх белой блузки, вышла к столу.

Матвей подобрался, застегнув верхнюю пуговицу рубахи, но Лена посоветовала снять пиджак при такой жаре, и он, благодарно взглянув на нее, снял.

– Помните, дядя Матвей, весну тридцать девятого?
– с давно забытым оживлением говорила Лена, ласково глядя на Матвея.
– Цвели сады! И было это... и давно и вроде недавно. Помните?!

– Милая моя Лена, в моем возрасте ничего не забывается, потому что ничто уж не повторится. Да и ты не тот шалый подросток, Лена. Не надо плакать, Лена.

– Дядя, милый, не неврастеничка я, не скулю... Нет, скулю жалобно. Робею перед будущим. Война - только запевка несчастья женщины. Наша драма развернется после войны...

Вернулся с завода отец. Лена поставила на стол жареный картофель, котелок холодной воды для разбавки спирта, ушла в комнату к детям. В полуприкрытой двери засветилась коптилка.

– Разведем или натурального махнем по одной?
– спросил Денис, подняв над кружками бутылку со спиртом.

– Натуру давай. Кажется, надо набрать воздуха, выпить и выдохнуть, а?
– Матвей, заслонившись ладонью от лампы, посмотрел в полуоткрытую дверь комнаты, таи никла над книгой светло-желтая голова Лены. Коптилка грела светом тонкий, нежный профиль.

Братья выпили разом, шумно выдохнули и минуту, выкатив глаза, сквозь слезу глядели безмолвно друг на друга.

Лена тихо смеялась, погасила коптилку, потом сощипала красноватый нагар, снова зажгла.

– Больно тревожить тебя, братка, а все же расскажи о Мише, - попросил Матвей.

– А что ж? Тяжелее того, что было, не будет: дважды не помирают. Отбушевался, отпечалился Михаил Крупнов. Всю-то жизнь маетно искал свой клад. Может, не там, не той лопатой копал временами? Да ведь каждый по-своему ищет общий-то клад. Жалко Мишу - в дни беды и позора ушел в могилу. Вот и Женька... жил, что ли? Оба они какие? Калитка в душе распахнута настежь, гостеприимны неразборчиво! Такие долго не живут. Наверное, в следующую войну...

– В Тегеране решили устранить войны на многие поколения.

Денис с отцовской снисходительностью улыбнулся:

– Ну, коль дипломаты решили, придется верить. Они после каждой войны устанавливают вечный мир. Да, брат, Юра в непогоду в голос воет по ночам от боли в голове. Жалеть я начинаю Юрия, а это плохо. Был он прямой, как стальной клинок. Время скручивает парня в штопор. А тут еще Лена, перешел Денис на шепот, - гордости предостаточно. Аж лицом потемнела, под скулами впадины появились, и в них такая, брат, тень... В глаза не могу взглянуть: такой, брат, вопрос, не вот ответишь. Не поверишь, окликнет иной раз меня, а я так забеспокоюсь весь, до последней жилки - вдруг да тот самый вопрос?