Жалобно орет котенок. Ему наступил на хвост почтальон, пришедший поздравить старушку, а почтальона толкнула молочница, когда оказавшийся у нее за спиной мальчишка-пекарь, сжатый со всех сторон двумя сотнями прежних служанок, дворников и рассыльных, укусил ее за лопатку. Бедная старуха молочница так завизжала! Улица Арпад бурлит от потока спешащего с поздравлениями народа. Толпу направляет квартальный: ведь и в радости должен быть порядок, и внутри, и снаружи.

1938

Перевод Ю. Гусева.

Тетушка Анна

Часов в семь утра обе створки двери бомбоубежища бесшумно распахнулись, и в молочном свету проема появилась рослая, крупная старуха, размахивая стиснутым в руке узелком; другая рука ее была прижата к животу.

— Проснитесь! — воскликнула она звучным глубоким голосом, который словно перекатывался волнами. — Просыпайтесь! Супостат под боком!

На полке у стены стояла коптилка; пламя ее, подхваченное сквозняком, вспыхнуло, отбросив на стену желтый отсвет, похожий на лепестки чайной розы, однако так и не смогло рассеять полумрак, царивший в огромном низкосводчатом подвале, к дальнему концу которого примыкало помещение, еще более темное. Люди, похрапывавшие на сдвинутых вплотную кроватях, кушетках и стульях, заворочались спросонок; кто-то приподнялся на локте, кто-то зевнул — сладко, протяжно, как кошка.

— Просыпайтесь! — взывала стоящая в дверях старуха, простирая руки к спящим. — Чтоб господь вам не дал покоя и в могиле! Или вы намерены проспать весь этот треклятый день без просыпу?

— Что случилось? — раздался испуганный женский вскрик.

Какая-то молоденькая девушка села в постели и обеими руками схватилась за волосы. То в одном, то в другом углу простуженно чихали. Андраши, хромой официант, побагровев лицом, схватил свою палку и угрожающе воздел ее к потолку. Зашевелились и обитатели дальнего помещения; тетушка Мари, вдова сапожника, вытащила из-под подушки очки, доставшиеся ей от мужа в наследство, нацепила их на нос и, склонившись над спящей рядом Данишкой, тоже вдовой, принялась осторожно будить ее.

— Чего стряслось-то? — ворчливо отозвалась та. — Опять, что ли, вам лошадь во сне привиделась?

— Супостат под боком! — прошептала тетушка Мари, наклонившись к морщинистому лицу соседки.

— Под боком? — сонно переспросила Данишка. Она осторожно ощупала свои бока и отрицательно покачала головой, поудобнее устраиваясь в постели.

В ближнем подвале зажгли свечу; свет ее короткими желтыми сполохами, напоминающими чью-то дробную, бойкую скороговорку, стремился выхватить отдельною подробности этого слитого воедино подземного мира. Полуодетые людские фигуры в рубашках, штанах, шалях заколыхались в полумраке.

— Что случилось?

— Кто эта женщина? — спросил Полес, старый возчик, — он лишь недавно переселился сюда из Ференцвароша, после того, как дом их разбомбили, — и указал на высящуюся в дверях седовласую старуху. — Я ни разу ее не видел.

— Это тетушка Анна, — ответил его брат, почтальон на пенсии. — С третьего этажа.

— Что-то я не видел ее в подвале, — пробурчал старый возчик.

— Она отсиживалась у себя в квартире, — пояснил бывший почтальон. — Я, говорит, не крыса, чтоб по подвалам хорониться.

— А чего ж сейчас-то заявилась?

— Что случилось, тетушка Анна? — испуганно повторял все тот же женский голос.

— Пресвятая дева, русские пришли! — визгливо вторил ему другой.

Вмиг все обитатели подвала очутились на ногах. Женщины с причитаниями окружили стоящую в дверях старуху, которая, притиснув одну руку к животу, а в другой зажав крохотный узелок, смотрела на взволнованную толпу; лицо ее неподвижно застыло. Черный вязаный платок сполз у нее с головы, и серо-стальные пряди волос вздымались на сквозняке, как облачко пыли; а ископаемо-древние черты крупного, ширококостного лица в нетронутом спокойствии хранили на себе следы божественных перстов, вылепивших его когда-то. У серых, близко посаженных глаз ее был какой-то рыжеватый отблеск, словно в них отражались красные яблоки древа познания.

— Что, пташки мои, встрепенулись? — воскликнула старуха, опершись плечом о дверной косяк. — Креста на вас нету, ленивое отродье! Даже в судный день умудряются храпеть так, что заглушают ангельские трубы. А ну, за работу, марш — воду таскать!

— Никак, в доме пожар? — в ужасе вскрикнула беременная молодуха, инстинктивным движением прикрывая живот руками.

— Какой там пожар, милая! — по-прежнему не дрогнув ни единой черточкой лица, ответила старуха. — Кофейку хочу попить.

С этими словами она швырнула наземь свой узелок, подавшись вперед, оперлась ладонями о колени — точь-в-точь девчонка, изготовившаяся дразнить сверстников, — и разразилась таким оглушительно-озорным хохотом, на какой только был способен ее низкий, мужеподобный голос. Крупное, костистое тело старухи колыхалось из стороны в сторону, иссушенное, словно вылепленное из глины лицо едва не рассыпалось в прах в этой буре веселья, глаза ее блестели.