Стало тихо. Юли посмотрела на бутылку против солнца.

— Чтоб они сдохли все, торгаши проклятые, — сказала она сердито. — Значит, луку и не купил?

Ковач-младший медленно опустил голову на грудь, большое лицо его побелело.

— Да нет, купил я, — выговорил он наконец, и его брови внезапно взлетели на середину лба. — Денег еще на три головки как раз хватило.

— Так давай их сюда!

— Не могу, — выдавил Ковач-младший.

— Как так не можешь? — удивилась Юли. — Почему?

— Я их съел, — пробормотал исполин, понурив голову.

Дядя Чипес, который молча стоял в дверях, обеими руками вцепившись в свою длинную седую бороду, вдруг подошел и правой рукой коснулся плеча Ковача-младшего.

— Без хлеба? — спросил он с любопытством.

Часам к семи — было еще светло — стали подходить гости. Перед конторой под открытым небом тушилась в большом котле телятина; на незнакомый запах к дому слетелись воробьи и сели рядком на водосточном желобе; бездомные собаки всей округи осатанелой стаей метались за высоким дощатым забором, взбивая пыль; поджав хвосты и теряя слюни, с налитыми кровью глазами они жадно слушали треск костра. Когда стемнело, с обгоревших развалин соседней паровой мельницы прилетели летучие мыши, их тяжелые крылья наполнили шорохами летнюю ночь.

Пять луковиц, красный перец и соль дядя Фечке раздобыл у корчмаря с соседней улицы М., который пожаловал на ужин вместе с женой и десятилетним сыном, многие принесли к общему столу хлеб, вино. Нож, вилку, тарелку каждый гость имел при себе, благорасположения и аппетита — столько, сколько умещалось в усохших телах и душах. Мясо еще не доварилось, а гости уже собрались в полном составе.

— Сколько же нас? — послышался беспокойный женский голос. — Четырнадцать, пятнадцать… восемнадцать!

— Хозяина посчитали? — полюбопытствовала другая гостья, высокая рыжая женщина с черным котенком на коленях.

— За двоих, — отозвался прежний голос. — Говорят, если его не накормить как следует, он в ярость впадает.

— Возьмет да и прогонит всю компанию, а? — сказала рыжая и заливисто рассмеялась. — Костью телячьей, как Самсон филистеров.

— И чего ради он назвал такую пропасть народу?

— С каких же пор мы с тобой не видели мяса, сынок? — проговорила старушка с чистым лицом и седыми, собранными в пучок волосами, глядя на сына, который, оскалив большие, как лопаты, зубы и выкатив глаза, молча, тупо уставился на котел и стоявший над ним пар, машинально поглаживая худой щетинистый подбородок; из угла его рта струйкой стекала слюна.

— Я почем знаю, — проворчал он, бледнея. — Полгода… год!

— А я в последний раз ел мясо во время осады, — сообщил сидевший с ним рядом босоногий мальчонка в солдатских, защитного цвета штанах, стянутых на поясе толстой пеньковой веревкой, — когда моя мать в последний раз велела мне вымыть ноги… Это конина была — добавил он, глотнув, — мать ее с улицы принесла.

— И с тех пор ты не мыл ног, сынок? — спросила старушка с седым пучком.

— А вам-то что за дело? — скривил губы подросток. — И ради каких таких ботинок мне мыть их, тетенька?

Курносая девочка, которой постоянно хотелось смеяться — так защекотали ее острые когти голода, — громко расхохоталась. В этот вечер ее визгливый смех то и дело брызгами разлетался вокруг, заполняя своей нервной текущей субстанцией все щели затеянной гостями беседы.

— Нынче вечером он опять их вымоет, — пропищала девчонка, — после ужина, верно?

Возбуждение неслышно нагнеталось: одних оно повергало в безмолвие, у большинства же оседлало язык и подстегивало его, не давая остановиться. Вечер был душный, жара тоже действовала людям на нервы.

Вороша седую бороду и раскачиваясь, дядя Чипес безостановочно, словно медведь по клетке, кружил возле костра, завороженный запахом мяса; молодой сутулый механик, которого никто здесь не знал — и который за весь вечер заговорил лишь однажды, — от нетерпения лизал свою ладонь. Юли стояла у костра и длинной деревянной планкой помешивала мясо, тушившееся на медленном огне; язычки пламени, вспархивая, окрашивали в закатный пурпур ее самозабвенно улыбавшееся личико, распаленное изнутри двойными токами — гордой радостью дарить и робкой стыдливостью хозяйки дома. Ее губы приоткрылись, розовый язык беспокойно взблескивал из-за мелких белых зубов. В честь гостей она надела свою красивую красную фланелевую блузку; пот щекотно бежал по спине, и Юли тоже, как та девчонка, смеялась, смеялась.

— Ох, нет ли у кого-нибудь еще немного соли? — отчаянно воскликнула вдруг она. — Совсем же несоленое, такое и собака есть не станет!

С груды досок за ее спиной поднялся молодой мужчина, аккуратно побритый, с подстриженными усиками и приглаженными волосами, и подошел к ней. Мешалка в руке у Юли громко стукнула.

— Что вы сказали, Беллуш? — громко спросила она, повернув к нему голову. — Можете помочь мне? Ну же, за чем дело стало?

— Могу. И так и эдак могу, по-всякому.

— Ой, надо же! Да не жмитесь уж, выкладывайте! — рассмеялась девушка и нетерпеливо протянула руку.