— Хоть и две пригоршни соли получите, если… — зашептал он ей в ухо.

Юли мигом к нему повернулась.

— Ой, давайте, да поскорее!.. Где она у вас? В кармане, что ли?

— В кармане, — засмеялся Беллуш.

— Ой, надо же, нескладный какой! Ну, где ваша соль, чего ждете?

Тот совсем к ней склонился и шепнул что-то в самое ухо.

— Че-го-о?.. Ждите, как же, сейчас побегу! — изменившимся голосом сказала девушка и медленно от него отстранилась. — Только звякните — тотчас и прискачу! — И вдруг опять круто подступила к нему. — Так дадите соль или нет?

Молодой мужчина разгладил усы.

— Я свое сказал.

— А ну, повторите! — Голос Юли яростно зазвенел, несколько человек к ним повернулось. — Повторите, что сказали! И не… не шепотом! Громко! Куда мне прийти ночью-то?

Гости позади них замолкли. Дядя Чипес, в нетерпении круживший около костра, оказался в этот миг за спиною Юли, он так и замер, ухватился за свою бороду и с любопытством прислушался.

— Куда вам надобно идти, барышня Юли? — с живым интересом спросил он гулким своим басом. — Сейчас?

По ту сторону костра раздался ненасытный смех курносой веснушчатой девчонки и, журча, обежал внезапно наступившую тишину.

— Постыдились бы! — громко проговорила Юли. — Ишь чего захотели, за щепотку соли! Да за кого вы меня принимаете!

— За кого он вас принимает, барышня Юли? — непонятливо переспросил старый Чипес; его голос звучал все гуще, казалось, был уже плотнее его самого. — Куда вам идти-то, а? Давайте я вместо вас схожу, хотите?

— Тс-с, осторожнее, — прошептал кто-то, — ведь он услышит!

Ковач-младший расположился в стороне от кольца гостей, ему хотелось, должно быть, видеть их всех одновременно, всех вместе окунуть в очистительную купель своего счастья; он стоял шагах в двадцати от костра, опершись спиной о стену конторы, с двухметровой дубиной, которую он, соорудив очаг, так и не выпустил из рук! Бесконечно хорошо было у него на душе, даже фигурка Юли, вырисовывавшаяся на фоне огня, то и дело ускользала из поля его зрения. И лишь когда сквозь кольцо мирно и невнятно беседовавших гостей прорывался к нему, бил по лицу визгливый смех курносой девчонки, он опускал низко голову и легкая складка на миг прорезала его лоб.

— Ну-ну, девочка, чего надулась, как мышь на крупу, — раздался голос Беллуша в наступившей тишине, — не вы первая, не вы последняя. Вот соль, держите, для вас уж не поскуплюсь, хоть и даром отдам.

Из кармана брюк он вынул маленький белый кулек и протянул его девушке. Юли молча его схватила и тотчас повернулась к молодому мужчине спиной. Дядя Чипес наклонился, приглядываясь.

— Что это? Соль? — спросил он с задышкой, обеими руками держась за свою длинную седую бороду. — Что за нее отдать-то нужно? Да вы не беспокойтесь, барышня Юли, я сам зайду к нему и отдам!

Черная кошечка на коленях у рыжей гостьи вдруг отчаянно замяукала.

— Собак боится, — пояснила хозяйка, — да и неудивительно, чуть не со всего Андялфёлда дворняги скребутся вон за забором… Но как вам нравится замарашка эта, как нос-то дерет! Право, сосед, вы бы спросили, в каком это институте благородных девиц она воспитывалась?

— А он кто, молодой человек этот? — прошамкал сидевший рядом с нею пожилой седоусый столяр: за последние полгода у него выпали все передние зубы. — Он что, здесь, на складе, работал?

— Здесь он не работал, — ответил дядя Фечке, обеими руками прижимая желудок, — не то я бы знал его.

— Но тогда откуда ж…

— По-моему, он из гаража.

— Шофер, — подтвердила жена корчмаря, — его Фери Беллуш зовут. Только теперь он там не работает. Я его знаю, дела с ним имею, да и живет он возле нас по соседству.

— Пригож, — отметила рыжая гостья. — Фу ты, прямо сладу нет с этой кошкой… И где же сейчас он служит?

— Я думаю, нигде, — сказала корчмарша. — Мешочник стал. Давеча вот муку привез из Печа и мне предлагал.

— Почем?

Корчмарша только махнула рукой.

— А с чего все-таки замарашка наша нос так дерет? — спросила рыжая. — Что за фанаберии по нынешним-то временам! Ну, захотелось молодому человеку переспать с бабенкой. Не желаешь — так и скажи, и дело с концом.

— Да, может, он ей как раз очень даже по душе, Беллуш этот, — покивала самой себе корчмарша, — оттого и взъярилась.

Гости сидели вокруг костра тесным, ни на миг не размыкавшимся кольцом — все, кроме седобородого старца, который, словно пес, кружил вокруг костра, да Иштвана Ковача-младшего, застывшего поодаль и задумчиво, словно пастух за стадом, наблюдавшего за маетою гостей; мясо на огне поспевало, от его острого, сдобренного луком духа даже у самых выдержанных текли слюнки. Старая женщина с чистым лицом и пучком седых волос успокаивающе придерживала руку сына: рука его так дрожала, что старушка боялась, как бы не совершил сын какой-нибудь непристойности в жадном своем нетерпении. От бешеного приступа голода у нее у самой уже сводило желудок, и, когда ветер швырял прямо в нос острый луковый запах, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание; ей хотелось схватить это мясо руками и, не мешкая, зубами в него вцепиться… «Но мы все же люди», — думала она. Ее сосед слева непрерывно скрипел зубами, она и его погладила бы сейчас по руке, успокоила бы немного! «Ох, — думала она, — только бы не случилось беды потом, когда люди станут пить и потеряют власть над собой!» Ее сердце сжималось.