В этот раз к телефону подошел Валерка.

— Ма, — сказал он, протягивая мне трубку, — тебя.

Я взяла трубку и взъерошила Валерке волосы и чмокнула его в висок.

— Алло.

— Сынок твой подходил? — спросила трубка ТЕМ САМЫМ голосом.

— Кто это? Кто говорит?

— Сынок твой подходил. Дитя невинное, полное надежд и устремлений… Но не все сбудутся, мамаша. Не все, мамаша.

— Послушайте!… Что вы такое говорите? — Не все сбудутся. Нет, не все… А кровь может пролиться.

— Послушайте же! Что вы несете? Кто вы? Зачем вы звоните?

— Предупредить, дура, — сказал голос. — Пока только предупредить.

И гудки потекли из трубки. Ядовито потекли, ядовито. Страшно мне стало, тошно… Глав-АО нов, сказал мой сыночек, позиция в дебюте… мне стало очень страшно… позиция… в дебюте.

Я закатила истерику Николаю. Он тоже испугался. Неизвестно, кого больше: меня или этой ЛЮБОВНИЦЫ… Он клялся и божился, что у него нет любовницы. И никогда не было. Раньше я в этом нисколько не сомневалась. Но раньше не было и звонков от неизвестной женщины… «Дитя невинное, полное надежд и устремлений. Но не все сбудутся, мамаша… А кровь может пролиться».

Я как вспомню эти слова — мороз по коже.

Я стала бояться телефона. Я где-то читала, что у человека в ожидании дурных известий может развиться психоз. Мне кажется, у меня он начал развиваться в те дни. Я стала бояться телефона. А он опять замолчал. Но легче от этого не стало. Звонки были ужасны, но и их отсутствие — тоже. Раз она не звонит, думала я, вдруг она что-то готовит? «А кровь может пролиться», — сказала Любовница… Я успокаивала себя как могла, но это не очень помогло.

Следующий звонок прозвучал четвертого мая. И опять в восемь вечера.

— Ты еще не купила своему мальчугану каску и бронежилет?

— Послушайте! Что вы хотите от меня?

— От тебя? От тебя, сучка, я ничего не хочу. А вот твоего сынка хорошо бы пустить на запчасти… На них всегда есть спрос, — сказала она и засмеялась. Смех у Любовницы был неискренний. Неискренний и страшный.

После этого звонка я не спала всю ночь. А наутро я написала заявление и отнесла его в милицию.

— Приняли его у вас? — с интересом спросил Купцов.

— Они не хотели принимать, — ответила Татьяна Андреевна. Купцов понимающе кивнул. — Но я настояла.

— Ценю вашу настойчивость, — сказал Леонид. — Я бы тоже сделал все, чтобы вашу заяву не принимать.

Татьяна Андреевна посмотрела на него почти с ненавистью.

— Почему? — спросила она. — Почему все в милиции так равнодушны к чужой беде?

— Они не равнодушны, Татьяна Андреевна… Хотя и равнодушные тоже есть. Но главная причина в том, что РУВД нужно поднимать реальные дела: убийства, разбои, кражи…

— А я, значит, пришла с пустяком? — спросила Татьяна Андреевна.

— Да, с точки зрения милицейского следака вы пришли с пустяком.

Она вытащила из пачки новую сигарету. Петрухин предупредительно щелкнул зажигалкой. Татьяна Андреевна улыбнулась ему. Но улыбка была дежурной, не более того.

— Вы разделяете точку зрения милицейского следака? — спросила она у Купцова.

Леонид ответил:

— В нынешнем своем положении — нет. Я разделяю вашу тревогу… Так что было дальше?

— Дальше? Дальше… я пошла к гадалке.

— К гадалке? — не скрывая изумления, спросил Брюнет.

— Да, Витя, к гадалке, — сказала Татьяна Андреевна. — Смешно? А эту мысль, кстати, подал мне лейтенант в милиции. Вы бы, говорит, к экстрасенсу сходили, что ли?

— Идиот, — буркнул Петрухин. Брюнет кивнул. А Купцов неловко кашлянул в кулак.

…Я пошла к гадалке. Я посоветовалась с Маринкой и пошла к гадалке. Маринка, подружка моя, протекцию мне устроила… Вы улыбаетесь, а ведь к хорошей гадалке не так-то легко попасть. И я пошла к гадалке, к Александре.

Горели свечи, и пахло чем-то незнакомым. Но не как в церкви. В храме тоже жгут свечи, но пахнет совсем по-другому. Александра долго на меня глядела. Пронзительно. У меня даже голова закружилась. «Кровь на тебе, — сказа/га, — кровь. Умрешь ты, Таня. Мертвой тебя вижу. В гробу с червями вижу тебя. Беги, Таня, беги… Уезжай отсюда. Может, спасешься».

Как я от нее вышла — не помню. Ничего не помню. На улице женщина ко мне подошла, говорит: вам что, голубушка, плохо? А мне не плохо было — мне жутко было. Ноги не держат, и в глазах — свечки, свечки. Села в машину — дрожу. Зябко мне, ключ в замок не вставить… «В гробу с червями вижу тебя… Беги, Таня, беги».

Татьяна Андреевна уронила сигарету и заплакала. Трое мужчин сконфуженно молчали. Иронизировать по поводу гадалки теперь было совсем неуместно.