— А в самом деле, — поднял на него глаза Иван Прокопьевич. — Ты прав! Писательство — дело не совсем серьезное.

Волохову послышалась легкая усмешка в его ответе, он внимательно посмотрел на него, но лицо старика было серьезно.

Они подошли к подъезду, в котором жил Иван Прокопьевич. Остановились. Волохов заходить отказался:

— Я, Иван Прокопьевич, слово себе дал: только победителем.

— Экий ты упрямец. А дервишем ты не стал, — укоризненно покачал головой Иван Прокопьич. — Прости, дорогой. Литератор должен уметь опускаться в пучины... А вот меня в этом жизнь не обидела.

— Я знаю, я прочел ваши книги.

— Что книги! В книгах не все умещается, — Иван Прокопьевич горько усмехнулся.

— Ну, иди, я устал, пойду домой. Кем будешь, тем будь... Но не забывай — заходи.

— Я к вам еще приду, Иван Прокопьич! — сказал Волохов.

— Ну что это у вас за угол? Это же не угол, а пьяный бык прошел!.. Вашу мать, инженеры, вам не дома строить, а титьку сосать! — то хрипел, то срывался на свистящий шепот негодующий надсаженный голос Ивана Ивановича Хохрякова, председателя приемной комиссии. Присутствующие удрученно молчали. Поодаль стояли две женщины: санитарный врач санэпидемстанции и инженер ЖКК — стараясь не слушать, они разговаривали между собой.

— Женщины ведь, Иван Иванович, — заметил один из присутствующих.

— А мне плевать, что женщины! Они лучше нас с тобой знают, что почем! — нарочно громко сказал Хохряков и тут же забыл о них. — Вот отмостка! Когда ее асфальтировали?

— Две недели назад! — отчеканил начальник стройуправления Красавин, к которому главным образом обращался Хохряков.

— Обратите внимание, врет и не краснеет, — ткнул в него пальцем Хохряков, чуть не попадая в лицо. — А я вижу, что вчера асфальтировали, а сверху не то пылью, не то цементом припудрили. А бог-то — он не Яшка, взял да ночью дождичек послал на вашу отмостку, вот она и просела. Запиши, Володька: переделать!

Кто-то добросовестно хихикнул по поводу Яшки. «Володька», паренек из службы Хохрякова, послушно записал замечание в тетрадь. Пока он писал, с десяток глаз следили за его ручкой. Лица морщились — количество замечаний росло, а в дом еще не входили.

Пошли дальше. Хохряков посередине — огромный, толстый, багроволицый — будто солнце среди роя планет. Быстрей всех кружился вокруг него Красавин, молодой еще, худой, верткий, глазастый. Пока подходили к крыльцу, заметил, что стойка, поддерживающая козырек крыльца, стоит криво, и тут же загородил ее спиной, сделал отвлекающий маневр:

— Видите ли, Иван Иванович, разве вам Василий Петрович не звонил, что дом этот мы сдаем вне графика? Исполкому срочно понадобилось жилье под снос — открыли финансирование на Дворец спорта, решили начать строить, чтобы к юбилею сдать. Если в следующем квартале мы не начнем, опять закроют. Василий Петрович договорился с Затулиным, чтоб дом этот быстрей закончить, а Затулин договорился с Василием Петровичем, чтоб он вам позвонил...

Хохряков остановился, выкатил на Красавина бесцветные глаза.

— Что ты это говоришь? Если Василий Петрович договорился с Затулиным, то Василию Петровичу и сдавайте, а зачем меня привезли? Дом принимать или объясняться?

— Принимать, Иван Иванович! — вскричал Красавин, оглаживая Хохрякова по плечу. Благополучно миновав вход, поднялись на первый этаж и вошли в ближайшую квартиру, следя по свежевыкрашенному, непросохшему полу. Хохряков распахнул дверь в кухню. Там на полу, на расстеленной газетке — пустая винная бутылка, консервная банка и огрызок огурца. Хохряков захлопнул дверь, осмотрел комнату и сказал:

— Ну, куда вы меня привели?

— Вы про газетку в кухне? Сейчас уберут, Иван Иванович! — Красавин обернулся, сделал кому-то сметающий жест рукой и попробовал перевести все в шутку. — Это не мои, Иван Иванович, это вот его сантехники, — показал он, улыбаясь, на одного из задних. — Они у него привыкли все культурненько, все пристойненько, а моим некогда, мои засадят на ходу и дальше пашут.

— Я не про газетку, — прохрипел Хохряков. — Кто здесь прораб?

— Где Петров? Подойди, — зыркнул по толпе глазами Красавин.